будут стрелять.
Они не означали, что Венцель перестанет искать.
Специальный приоритет принадлежал учреждению и мог быть снят. Память о манере работы принадлежала ему. Он переписал в записную книжку четыре признака без номера дела и без заголовка: проверяет дважды; меняет правило после цены; действует через чужой порядок; людей считает дороже канала и потому умеет тратить и тех и другой.
Последняя фраза вышла грамматически неровной по-русски. Он исправил окончание и записал рядом слово, которое слышал летом от переводчика и тогда не понял до конца: «додержать».
Словарь такого глагола не давал.
Русский язык допускал его на войне.
Венцель закрыл книжку, подписал проект отмены и положил его сверху сводки.
На часах было двадцать три сорок.
На дороге южнее машины всё ещё стояли в низине. Сутки, купленные русским радистом, уже истекли, но вернуть их было нельзя ни одним распоряжением.
Глава 24
«Разворот»
Костров сел на ключ двадцатого и в первый же сеанс сорвал приём.
Он не растерялся и не запаниковал. Он просто не успевал: принимал знак, писал, поднимал голову — и следующих двух уже не было.
— Сколько берёте? — спросила Озерова.
— Я ещё не успел сосчитать.
— Восемь. Надо шестнадцать.
— За сколько я этому выучусь?
— За полгода научитесь уверенно.
— А за одну неделю что возьму?
— За неделю выучите принимать цифры. Только цифры, группами по пять. Больше ни на что не рассчитывайте.
Она посадила его на цифры и с двадцать первого гоняла по два часа в сутки, и Воронин это утвердил: цифры и были ровно тем, что часть передавала.
Их работа с осени свелась к числам, и слов в ней почти не осталось.
Часть в эти дни числом не убыла и делом ослабла.
Налицо было тринадцать. По списку — девятнадцать, и разница не менялась с ноября, только теперь в ней стоял ещё один человек, вывезенный за воду.
Из тринадцати работать в поле могли девять. Дед считал и не ходил. Костров учился и не ходил. Озерова сидела на приёме одна за двоих и не спала своё.
Запрос на радиста он написал двадцать первого и знал, пока писал, чем это кончится.
Кончилось это тем же, чем в октябре: людей нет, срок не утверждается, работать наличными силами. Разница была только в приписке. В октябре под резолюцией стояло «направляется один». Теперь не стояло ничего.
Место Лыкова у стола не занял никто, и стол от этого стал шире.
Про Лыкова в части не говорили. Не оттого, что запретили, — запрещать такое ни в одной части не додумались, — а оттого, что говорить было нечего: он был жив, вывезен, и на этом всё, что о нём знали, кончалось. Раненых с этого направления возили за двести вёрст, справок оттуда не приходило, и написать туда было некуда.
Воронин один раз собрался написать и не написал: адреса он не знал. Это было правдой, и правда эта его не устроила.
Задачу по западной дороге начали двадцать первого, и начали её так, как начинали всё: пошли смотреть.
Дорога была не та, что кормила полосу. Она шла с юго-востока на юго-запад, к большому узлу, и по ней всё лето возили на восток и на юг: и то, что стояло теперь в кольце, и то, что стояло за Кавказским хребтом.
Смотреть на неё было неудобно. Она лежала в двадцати шести верстах, в чужой полосе, за двумя дорогами и рекой, и подходов к ней часть не знала.
Первый выход к ней сделали двадцать третьего, затемно, вчетвером, и он оказался пустым: подошли не с той стороны, упёрлись в незамерзающую промоину и вернулись, потеряв ночь и не увидев полотна.
Воронин записал этот выход в журнал так же, как записывал удачные, — с часами, с фамилиями и с одной строкой: подхода не нашли.
Второй выход сделали через сутки и опять не дошли.
На этот раз промоину обошли выше, нашли бродовой спуск, которого не было на карте, и потеряли на нём ещё час. Спуск вёл к реке, но на другом берегу упирался в голый откос. Наверху стоял дом, в окне горела лампа, а под окном были расчищены три площадки для машин. Кондратьев лежал в камыше и смотрел, как у дома сменяются часовые.
До полотна оттуда оставалось меньше версты. Верста эта была непроходимой.
— Можно дождаться, пока погаснут, — предложил Савчук.
— Не погаснут, — ответил Кондратьев.
— Откуда ты это знаешь?
— Дрова у стены на неделю.
Савчук нашёл взглядом поленницу. Потом повернулся к Воронину, ожидая решения.
В июле Воронин приказал бы ждать, потому что пройденное расстояние уже само по себе начинало казаться доводом. Теперь расстояние доводом не было.
— Возвращаемся тем же путём.
Они вернулись к утру, и в журнал легла вторая строка: подход есть, занят постоянным постом, не годится.
Две пустые ночи стоили восьми человеко-выходов, пары сухих портянок, которых больше не осталось, и двух суток счёта. Раньше Воронин назвал бы это потерей времени. Теперь записал как промер подхода: два из известных двух не работают.
Третьего подхода на карте не было.
Его нашёл Савчук днём, когда ходил с Дедом за водой и увидел в камышах ряд коротких кольев. Колья торчали не по течению и не поперёк него, а дугой, один через двадцать шагов. На каждом была привязана полоска рогожи. У двух дальних рогожу сорвало, и остались свежие волокна.
Он позвал Кондратьева.
Кондратьев сел на корточки у первого кола, потрогал лёд рукавицей и спросил:
— Что это за колья такие?
— Если бы знал, не звал бы.
— Тогда зачем решил, что наше?
— Потому что немец бы ровно поставил.
Колья и в самом деле стояли неровно. Дуга обходила середину русла и возвращалась к левому берегу в полверсте ниже дома с часовыми. Под снегом возле первого кола угадывались две старые полозные колеи. Не нынешние — их занесло и прихватило настом, — но не осенние: осенью здесь ещё была вода.
Дед посмотрел издали и сказал, что это бакенщики ходят к вехам, когда река встаёт. Почему вехи оставили и куда они ведут, он не знал. Знал только, что человек с лодкой пойдёт к воде не там, где удобно телеге, а там, где у него лежит лодка.
— Значит, где-то сарай, — заключил Кондратьев.
— Значит, где-то был сарай, — поправил Дед. — А
