фамилии.
Внизу он приписал пятый — за двенадцатое: порожние санитарные летучки на юго-восток, восемь единиц, наблюдение Кондратьева, с часами.
И только дописав, сообразил, что впервые за войну подал бумагу, в которой сбывшийся прогноз не отмечен никак, и что это, вероятно, и есть тот способ работы, к которому он шёл с июня.
Тринадцатого вечером Рогов приехал в третий раз за неделю и привёз новую задачу, и в ней снова не объяснялось ничего.
Наблюдать железную дорогу западнее. Не ту, по которой возят к полосе, а ту, что уходит на юго-запад, к большому узлу и дальше — к устью, к морю, к тому городу на Дону, которого Воронин никогда не видел.
Он прочёл и не спросил зачем, потому что за полгода выучился: когда задача не объясняет себя, объяснение в ней всё-таки есть — оно в том, чего в задаче не написано, и в том, чего в ней не спросили.
Не спросили про юго-восток. Про то самое направление, откуда шло со вчерашнего дня и куда полторы недели уходили эшелоны с гусеничным.
Значит, юго-восток уже за кем-то закреплён и считать его будут другие, а часть переводят на другое, и переводят до того, как на юго-востоке что-нибудь кончилось.
После отъезда Рогова он взял карту и просидел над ней час.
По этой дороге всё лето шло на восток и на юг: и то, что стояло теперь в кольце, и то, что стояло на Кавказе.
Он положил палец на узел, от которого расходились обе ветки, и подержал его там.
Если то, что идёт сейчас с юга, не дойдёт, у стоящих на Кавказе останется одна дорога домой, и вот она, под пальцем.
Он убрал руку и не стал записывать этого ни в рабочую тетрадь, ни в ту, другую.
Такие вещи не пишут, пока не будет чем подтвердить.
Глава 23
«Зимняя гроза»
Ответ на попутный вопрос они написали четырнадцатого и написали его правдой.
Правдой потому, что соврать было уже нельзя: батарею, о которой спрашивали, за эти сутки поставили на место и её стало видно с воздуха. Соврёшь — проверят за день и кончат канал.
Написали: батарея есть, стоит там-то, четыре ствола.
Батареи там к вечеру не стало. Её сняли и увели на восемь вёрст, и увели по заявке Рогова, которую он подписал не спрашивая объяснений.
Так они отдали противнику точное сведение, которое к моменту его получения перестало быть верным, и это было единственное, что в их положении можно было сделать честно.
Пеленг пошёл пятнадцатого.
Озерова заметила его первой и доложила без предисловий.
— Нас ищут. Не наугад.
— По какому признаку видно?
— Они переспрашивают на наших частотах в те же минуты, когда мы работаем. Три сеанса подряд. Так делают, когда наводят засечку.
— Сколько времени у нас?
Она посчитала в уме.
— По их прошлой работе — от трёх суток до пяти. Если у них две установки — трое. Если три — двое.
Пятнадцатого же пришла задача, ради которой всё это заводилось.
Рогов привёз её лично и не стал заходить в землянку.
Текст ложной передачи. Готовый, чужой, на четыре минуты работы ключом. В нём говорилось, что дорога через два указанных населённых пункта разбита и непроходима для гусеничного, и что тыловые команды выводятся южным просёлком.
Дорога была цела. Просёлок был плох.
— Когда они начинают сходиться?
— В ночь на семнадцатое. И держите канал до конца передачи.
— Сколько до конца?
— Четыре минуты чистого. Плюс квитанция. Плюс, если переспросят, — повтор.
Воронин посчитал вслух то, что сосчитал уже про себя.
— Если у них три установки, к семнадцатому засечка у них будет.
— Знаю, — подтвердил Рогов. — Поэтому я и приехал сам.
Он снял пенсне и подержал за дужку.
— Решать вам, — сказал он. — Формально я передаю задачу, а как её исполнить — ваше. Если снимете узел до передачи, я это приму и не спрошу. Если станете держать — тоже приму и тоже не спрошу.
— А что остаётся по существу?
— По существу к вечеру шестнадцатого их резерв пойдёт по одной из двух дорог. По какой — решит человек, читающий сводки. Если он прочтёт вашу передачу вовремя, он выберет ту, что хуже, и потеряет на ней сутки. Если не прочтёт — выберет ту, что лучше, и суток не потеряет.
— Что это будут за сутки?
— Сутки, — сказал Рогов. — Дальше не моё и не ваше.
Шестнадцатого с рассвета на своей стороне стало шумно.
Пять суток перед этим по всей полосе шарили разведкой боем — сначала редко, потом каждую ночь, и Воронин, слушавший это из своей балки, понял к пятому дню, что щупают не они одни и не их одних. Шестнадцатого утром шум перестал быть щупаньем.
Шестнадцатого в девять Озерова принесла третью засечку.
Она положила лист и не ушла.
— Двое суток, — сказала она. — Не трое.
— Какое у этого основание?
— Работают с трёх точек. Третью я слышу.
— Вы будете держать канал до конца, — сказала она. Не вопросом.
— Буду держать до передачи.
— Тогда считайте вот что. Четыре минуты и квитанция — это семь. С повтором — двенадцать. При трёх установках двенадцать минут им хватит.
— Это я знаю и без вас.
— Я не отговариваю, — сказала она. — Я даю цифру, чтобы вы решали по ней, а не по своему упрямству.
Он выбрал в десять утра.
Выбрал он не мучаясь и не колеблясь, и не потому, что был решителен, а потому, что задача складывалась в одно действие, а всё остальное было разговором с самим собой.
Узел работает до конца передачи. Точка выноса — заранее, в двухстах шагах, по балке. Всё, кроме ключа и питания, вынести до сеанса. На ключе — один человек.
На ключ Воронин назначил себя.
Часть он собрал в одиннадцать и объявил в четырёх фразах: узел держим, вынос готовим, на ключе один, остальные снаружи.
Дед на этом достал кисет и стал крутить, и докрутил до конца, и убрал в карман докрученной, не закурив.
Это значило, что беды он не видит. Он видел другое и другого не сказал.
Костров спросил единственный.
— На проводах помочь?
— Проводов там нет. Там ключ.
— Тогда я на выносе, товарищ капитан.
