такую вязал.
— Сколько за состав?
— Считал два раза. Двенадцать и четырнадцать. Плюс колёсное в хвосте, плюс кухни.
— Свежее?
Кондратьев подумал дольше обычного.
— Крашеное не по-зимнему, — сказал он. — Серое. У них тут всё побелено с ноября, а это серое.
Воронин записал это отдельной строкой, потому что цвет краски был признаком, а не подробностью: перекрашивают там, где стоят, и не перекрашивают то, что только что привезли издалека.
Второй признак дала грунтовка.
Бензовозы к полосе за первую декаду декабря упали вдвое, и упали они не оттого, что кончилось горючее. По ветке горючее шло — цистерн стало больше, а не меньше. Оно шло мимо. Оно уходило теми же составами на юго-восток и там где-то ссаживалось.
Третий признак был мелкий и Воронин чуть его не пропустил.
Савчук два дня подряд отмечал на путях платформы с гусеницами, но не с машинами: катки, траки, ленты в бухтах, ящики. Ремонтное имущество идёт с частью только тогда, когда часть готовится не стоять, а идти, и идти далеко: своё возят при себе, потому что чинить будет негде.
Четвёртый пришёл от Озеровой десятого.
Она положила листы и села, чего почти никогда не делала.
— Южнее нас появилась сеть, — сказала она. — Её не было. Ни в ноябре, ни в первых числах.
— Чья?
— Немецкая. И не полковая.
— Почему не полковая?
— По обмену. — Она провела ногтем по колонке. — Полк работает коротко и на своих. Тут работают со многими сразу, длинно, и половина обмена уходит на запад, к большому узлу. Так работают штабы.
— Насколько южнее?
— По силе — вёрст полтораста. Точнее не скажу, у нас одна точка.
Воронин посидел над её листами полчаса.
Потом он взял чистую бумагу и стал выписывать в столбик то, что у него было, и выписал четыре строки, и на четырёх строках остановился, потому что пятой не было и придумывать её он не стал.
Транзит на юго-восток: девятнадцать составов за двенадцать суток, из них семь за двое последних. Гусеничное на платформах, обвязка танковая, окраска не зимняя.
Горючее: расход на полосе упал вдвое, подача по ветке выросла. Разница уходит на юго-восток.
Ремонтное имущество: катки, траки, ленты, ящики — идёт следом за машинами.
Штабная сеть: появилась там, где её не было, около полутораста вёрст южнее, с обменом, характерным для штаба, а не для полка.
Он посмотрел на четыре строки и понял, что они означают.
Где-то южнее, на котельниковском направлении, третью неделю собирают подвижное соединение, привезённое издалека, со своим ремонтом и со своим горючим, и штаб при нём уже работает.
Собирают не для обороны. Обороне не нужны катки в бухтах.
Он взял тетрадь и открыл её на записи от двенадцатого ноября.
«Не придут ли, а откуда короче».
Вопрос он тогда поставил правильно и ответил бы на него неправильно, и понял это только сейчас.
Короче всего было напрямик — оттуда, где внешний и внутренний обводы сходятся ближе всего, вёрст на сорок. Всякий, кто взял бы карту и линейку, показал бы туда, и показал бы разумно.
Но короткое место потому и короткое, что его видно всем; и тот, кто пойдёт по нему, пойдёт в лоб на всё, что там уже стоит и стоит именно поэтому.
А по этим четырём строкам выходило, что пойдут не оттуда. Пойдут с юга, дальней дорогой, зато по мягкому.
* * *
Рогов приехал десятого, к вечеру, и разговор вышел не такой, как все прежние.
Он прочёл четыре строки дважды и на второй раз положил на лист пустую карточку, которой не клал с ноября.
— Чем.
— Всё, что под строками, — сказал Воронин. — Счёт транзита с часами и фамилией. Счёт бочек с часами и фамилией. Опись платформ. Листы приёма с колонками.
— Это признаки. Вывод чей?
— Мой.
— Тогда вывод я не беру.
Сказано это было ровно, и Воронин не обиделся, потому что на его месте сказал бы то же.
— Наверху есть оценка, — продолжал Рогов. — Она не моя, и она разумная. Бить будут там, где ближе всего. Сорок вёрст. Под эту оценку уже поставлено.
— Я знаю, что она разумная.
— Так чем ваша лучше?
— Ничем. — Воронин помолчал. — Кроме того, что под ту оценку не подписался ни один промер, а под мою подписались четверо.
Рогов надел пенсне.
— Пишите, — сказал он. — Коротко. И без слова «полагаю».
Бумагу Воронин написал в тот же вечер и переписывал её трижды.
В первой редакции у него стояло, что противник готовит деблокирующий удар с юга. Он вычеркнул «деблокирующий»: он этого не видел и подтвердить не мог.
Во второй стояло «готовит удар». Он вычеркнул и это: удара он тоже не видел.
В третьей осталось следующее.
Отмечено сосредоточение подвижного соединения на юго-восточном направлении: транзит, гусеничное на платформах с незимней окраской, ремонтное имущество, перераспределение горючего, появление штабной радиосети на удалении около полутораста вёрст к югу. Все признаки — с указанием сроков, мест наблюдения и фамилий наблюдавших. Признаков, указывающих на сосредоточение против ближайшего участка обвода, часть не отмечала.
Последнюю фразу он выписал отдельно и держал над ней перо дольше, чем над всей бумагой.
Она была самой опасной. Она означала: у вас нет того, на чём стоит ваша оценка. И означала она это не про немцев, а про своих.
Он её оставил.
Одиннадцатого его вызвали, и вызвали не к Рогову.
Ехали два часа. Стол был в избе, за столом сидели трое, и Рогов сидел с краю и в разговор не вступал ни разу.
Спрашивал один — немолодой, с бесцветным лицом человека, который спит по четыре часа с июня.
— Ваши признаки я прочёл. Мне нужен от вас один ответ. Не «где». Ответьте: если резерв, который у нас за спиной, повернуть на юг, а он там не понадобится, — во что это станет?
— Не отвечу, — сказал Воронин. — Я не знаю, что стоит на других участках.
— Хороший ответ. Тогда наоборот. Если резерв не повернуть, а они пойдут с юга?
— Это я посчитать могу.
— Считайте вслух.
И он посчитал вслух, и считал минут восемь, и ни одно число в этом счёте не было его догадкой.
Соединение, которое везут издалека, со своим ремонтом и горючим, идёт быстро: за первые сутки — до тридцати
