этот счёт двое суток подряд: делать больше было нечего, а не делать ничего он не умел.
Семнадцатого звук стоял на одном месте и не приблизился ни на версту.
Восемнадцатого он всё ещё стоял там же, и это было первым, что за неделю показалось Воронину важным: то, что идёт с юга, идёт третьи сутки и за третьи сутки не сняло того, что снимало за первые.
Он развернул карту и промерил линейкой расстояние от места, где стоял звук, до внутреннего обвода. Вышло много — куда больше того, что выходило по его же счёту одиннадцатого, за столом в избе, где он говорил: при удаче снимут за неделю больше половины.
Удачи у них не вышло. Между ними и котлом осталось больше, чем должно было остаться, и осталось не оттого, что кто-то оказался храбрее, а оттого, что где-то нашлось чем встретить, и оттого, что чьи-то тыловые команды сутки шли не той дорогой.
Считать эту вторую причину своей он себе не позволил. Он записал, что расстояние такое-то, и что за двое суток оно не сократилось, и что источник — счёт по звуку и карта, точность низкая.
Восемнадцатого стало известно, что вышло из передачи.
Известно — не то слово. Никто ничего не сообщал. Рогов приехал, прочёл донесение о потере, положил его в папку и сказал две вещи, из которых первая была служебной.
— Дорогу они выбрали ту, что хуже.
Воронин принял сказанное.
— Вторая не служебная, — сказал Рогов. — Вы держали до конца, и потому у нас появились сутки, и эти сутки уже потрачены, и на что — я вам не скажу, потому что сам знаю неточно. Я говорю это, чтобы вы не считали, что не за что.
— Я так не считаю.
— Считаете.
Он надел пенсне и уехал, и это был единственный раз, когда он ошибся в том, что о человеке думает.
Воронин не считал, что не за что.
Он посчитал совсем другое и посчитал это той же ночью, лёжа и не засыпая: что решение было единственно возможным и что он принял бы его снова, и что оба этих утверждения истинны, и что от их истинности не становится легче ни на грамм, потому что легче делается не от правильности, а от чего-то другого, чего у него не было.
Девятнадцатого он подвёл счёт декабря — счёт полагалось подводить, и другой формы, в которой всё это можно было держать в руках, у него не имелось.
За месяц часть подала девять донесений, из которых восемь были в две страницы и одно в семь строк. Провела одну проводку, одно целеуказание и одну радиоигру, которая продолжалась двенадцать суток и оборвалась там же, где закончилась. Отдала одну ногу.
Последнюю строку он написал и вычеркнул, и написал заново, и снова вычеркнул, и в окончательный текст она не пошла: в донесениях так не пишут, а в тетради, где лежало не сказанное вовремя, для неё не нашлось места — не сказанным это не было, сказано было всё и вслух.
Девятнадцатого же он сделал две вещи.
Первая: перевёл Кострова на связь, потому что второго радиста в части не осталось, а на проводах он и правда был хорош, и потому что человек сам назвал, где от него будет толк, ещё в ноябре, а он тогда записал это в рабочую тетрадь и не сделал ничего.
Вторая: он отдал Озеровой расписку Лыкова.
Не показал — отдал.
Она прочла её стоя, вернула и не сказала о ней ни слова, а сказала одно, и сказала не про Лыкова.
— В следующий раз ставьте меня в известность заранее.
— Это была моя работа, не ваша.
— Моя работа — принимать то, что вы передаёте. — Она помолчала. — Я приняла обрыв на середине слова и пятнадцать минут сидела и не знала, кто там был. Больше так не делайте.
— Не буду.
— Это не просьба, — сказала она. — Это условие.
И это было второе условие, которое она за этот год поставила ему сама, и оба раза он согласился, и оба раза не потому, что мог возразить.
* * *
Венцель получил разбор передачи вечером восемнадцатого, когда разбирать было уже нечего.
Папка пришла не из той группы, которой он ставил задачу летом. За пять месяцев его распоряжение прошло столько рук и границ, что теперь возвращалось к нему выпиской из журнала чужой армии, в чужой нумерации, с тремя сопроводительными листами и без первоначального приложения.
Приложение лежало у него в сейфе.
Он достал его и положил рядом.
На первой странице — описание группы, составленное зимой и исправленное летом: постоянное ядро, радист, подрывник, командир, имеющий фронтовой опыт. На второй — поведенческие признаки, которые он добавил сам. Работа малыми группами. Проверка источника вторым наблюдением. Отказ от красивой добычи, если она нарушает порядок выхода. Склонность сохранять канал дороже отдельного результата.
Последняя строка была его собственной и стояла с июля: при подтверждённом совпадении огня не открывать; вести до места выхода.
За пять месяцев строка дала три сообщения.
В первом неизвестных пропустили на дороге, потому что пост получил описание без права стрелять. Вести их пост не сумел.
Во втором наблюдатель держал фигуру в оптике тридцать минут и потерял на отходе. Стрелять не стал.
В третьем полевая жандармерия задержала человека с бумагами, но саму группу не видела. Циркуляр лежал в его планшете.
Три исполнения. Ни одного результата.
Венцель разложил листы по датам, хотя даты и без того стояли у него в памяти. Потом выровнял края. Левый верхний угол одного листа выступал на толщину ногтя; он поправил.
Лейтенант, привёзший папку, стоял у двери и ждал.
— Передачу приняли в три двадцать восемь? — спросил Венцель.
— Квитанция зарегистрирована в три двадцать восемь, господин майор. Сам текст начат в три часа. Первый проход полный, затем повтор. Повтор оборван.
— Почему квитанция через двадцать восемь минут?
— Принимающая станция запрашивала проверку подлинности руки. Почерк признан соответствующим контрольному.
— Кто признал?
Лейтенант назвал должность, не фамилию. Венцель записал должность в книжку.
— Решение по дороге когда?
— В пять десять.
— На основании этой передачи?
— Она вошла в сводку вместе с двумя дорожными донесениями. В сводке отмечено: источник ранее надёжен.
— Ранее надёжен, — повторил Венцель по-русски.
Лейтенант не понял и не должен был.
Венцель вернулся к листам.
Передача сообщала, что
