что там сейчас, тебе глазами дадено.
Пошли двадцать шестого, впятером. Воронин взял Кострова, хотя тот просился оставить его у ключа и повторял, что цифры ещё не держит.
— Вот и будете держать не в наушниках, — распорядился Воронин. — Увидел пять — записал пять. Увидел четыре — не дописывай пятого, чтобы строка была красивее.
Костров не понял, зачем его ведут на простую запись, но спорить не стал.
До реки шли порознь, собирались у первого кола. Снег днём подтаял и ночью схватился тонкой коркой. Корка ломалась под каждым шагом, и в тишине лом этот слышался дальше, чем голос. Кондратьев приказал ступать в старую колею и ставить ногу туда, где передний уже проломил наст.
Первым шёл Савчук. За ним Костров, потом Воронин, Кондратьев замыкал. Пятый, Гридин, остался у берега с задачей, которую летом назвали бы нелепой: считать, сколько времени они видны с дороги. Если больше трёх минут подряд — махнуть белой тряпкой и вернуть.
На середине русла лёд под снегом потемнел.
Савчук остановился и присел. Кондратьев, не доходя, лёг и подполз к нему.
В темноте они ощупали колею. Под настом стояла вода — тонким слоем, холодная даже через рукавицу. Лёд под ней был твёрдый, но снег на нём напитался и не держал человека.
— Дальше на животе, — сказал Кондратьев.
— А назад потом как пойдём?
— Назад пойдём точно так же.
Они распластались и пошли на локтях вдоль кольев. Вода пропитывала шинели снизу. Через сто шагов Костров перестал чувствовать колени. Ещё через пятьдесят у него из кармана выпал карандаш, и он полез за ним, шаря ладонью в чёрной каше.
— Брось, — шепнул Савчук.
— У меня один карандаш остался.
Он нашёл карандаш и сунул за ворот. Воронин видел это и ничего не сказал. Цифры без карандаша не живут; это Костров понял раньше, чем научился их принимать.
На левом берегу дуга кольев уходила не вверх, а вдоль обрыва, под нависшие кусты. Там обнаружилась ещё одна колея — узкая, санная, почти занесённая. Она шла между водой и откосом, где с дороги их не было видно вовсе.
Гридин белой тряпкой не махнул.
Шли по колее полтора часа. Дважды ложились: наверху проходили машины, и свет фар резал по кустам. Один раз машина остановилась. Хлопнула дверца. Кто-то спустился к краю откоса и долго мочился вниз, насвистывая одну и ту же половину такта. Воронин лежал в трёх саженях и видел, как пар уходит из-под полы чужой шинели.
Костров лежал рядом. У него дрожали плечи — не от страха, а от воды, набранной на реке, — и дрожь передавалась через землю. Воронин положил ладонь ему между лопаток и прижал. Не успокаивал. Просто убрал движение.
Человек наверху докончил, застегнулся и ушёл. Машина тронулась.
— Теперь знаю, зачем меня взяли, — сказал Костров, когда звук ушёл.
— Зачем меня тогда сюда взяли?
— Чтобы не дописывать пятого.
Воронин не ответил. Костров понял правильно, только не то.
Сарай нашли перед рассветом.
Он стоял ниже полотна, прислонённый задней стеной к откосу, и с трёх сторон казался сугробом. Крыша просела. Дверь держалась на проволоке. Внутри лежали два сгнивших весла, жестяной бакен без стекла и полмешка речного песка, смерзшегося в камень.
На земляном полу были следы.
Не свежие. Один человек приходил недели две назад, открыл дверь, постоял у окна и ушёл. Следы тянулись сверху, от дороги, и потому сначала Кондратьев решил, что место засвечено.
Савчук снял рукавицу, провёл пальцем по краю отпечатка и сказал:
— Скорее всего, человек местный.
— Почему вы так решили?
— Подковка узкая. И каблук сбит наружу. Немецкие у них тут другие.
— Вы у всех сапоги рассмотрели?
— У тех, кто нас гонял, видел.
Кондратьев вопросительно повернулся к Воронину.
Сведения были не из двух точек. По их же правилу принимать их было нельзя.
— Пишем: один след, принадлежность не установлена, давность не меньше недели, — сказал Воронин. — Потом проверяем, ходит ли ещё.
Окно сарая было забито доской. Между доской и рамой оставалась щель в два пальца. Если смотреть в неё с пола, полотно открывалось на две версты: изгиб справа, насыпь слева, переезд посередине. До полотна было семьсот с небольшим шагов. Звук подходил раньше машины, и считать можно было ночью.
Место было лучше любого, какое они делали сами, и именно поэтому Воронин ему не поверил.
Они просидели до полудня.
В восемь прошла дрезина — с востока на запад. В девять десять грузовая машина переехала полотно и спустилась к реке, но до сарая не дошла. В десять тот же человек, чей след они видели, появился на откосе.
Он был старик, в коротком полушубке и с вязанкой на спине. Спустился к двери, увидел проволоку иначе закрученной и остановился.
Кондратьев держал его на мушке через щель. Савчук стоял за дверью. Воронин ждал, что старик позовёт или побежит, и заранее решал, сколько можно дать ему отойти прежде, чем брать.
Старик не позвал. Снял вязанку, сел на неё у стены и сказал в дверь:
— Мёрзнете вы там, значит.
Говорил по-русски, с местным выговором.
Из сарая никто не ответил.
— Дыму нет, — продолжил он. — Значит, мёрзнете правильно. Только дверь мне не ломайте, весной нужна будет.
— Кто ещё сюда ходит? — спросил Воронин.
— Я хожу.
— До вас кто был?
— Я был.
— С дороги видят?
— Когда листья были — нет. Теперь если сверху заглянут — увидят крышу. А зачем им вниз глядеть? Река не едет.
— Патруль?
— По воскресеньям к дому приходит. Водку пьют. Сегодня не воскресенье.
Он отвечал не быстро и не услужливо. Ответил столько, сколько спросили, и замолчал. Воронин открыл дверь.
Старик посмотрел на четверых, задержался на мокрых коленях Кострова и сказал:
— По вехам шли. Догадались всё-таки.
— Почему их не сняли?
— А кто снимать будет? Сын в городе, я один. Лёд сойдёт — сам унесёт.
Его звали Матвеем, фамилию он не сказал, и Воронин не спрашивал вторично. Фамилия в донесение не требовалась. Требовалось понять, можно ли оставаться.
Матвей показал в задней стене доску, которая вынималась внутрь. За ней был короткий лаз в откос. Выходил он в кусты выше по течению и с дороги не просматривался.
— Отец делал от воды, — сказал старик. — Когда весной припрёт, дверью не выйдешь.
Лаз
