Что здесь держит вес зимой?
— Уточните, что должно держать.
— По карте тут четыре дороги и три переправы. По карте. Мне нужно знать, какие из них в январе держат гружёное. И какое гружёное. И на сколько машин в час.
— Вас интересует только лёд?
— Лёд, мосты, гати, всё. Мне нужен не список. Мне нужны цифры по каждой.
— К какому сроку это нужно?
Рогов ответил так, как за полгода не отвечал ни разу.
— Ко вчерашнему утру.
С пятого января меряли лёд.
Дело оказалось простым, тяжёлым и очень медленным.
Лунку бьют пешней. Вымеряют по мерке. Записывают.
Через двадцать пять шагов — следующую. Поперёк — три ряда.
Три, потому что у берега лёд один, посреди другой, а на стрежне бывает промоина под сплошной коркой.
За сутки двое били от двадцати до тридцати лунок. Уходили мокрыми до колена.
Сушиться было негде. Костры жгли в яме, под палаткой, по два часа в сутки.
Гридин отморозил два пальца на левой и не сказал. Дед увидел на третий день и сказал сам.
Савчук на второй день додумался бить не по прямой.
Он стал бить по полосе, которую наезжали сами немцы. Там лёд был толще: от намерзания и от того, что снег с него сбит.
Это была первая цифра, добытая частью в январе, и стоила она всех прочих.
Держит не река. Держит колея.
Под нагрузкой лёд они не пробовали. Пробовать было нечем и некем.
Рогов вернул первый лист.
На листе стояли толщины по трём рядам, состояние въездов и одна строка Савчука: колея противника на восемь — одиннадцать сантиметров толще нетронутого поля.
— Это промер, — сказал Рогов. — Я просил пропуск.
— Пропуск без нагрузки не устанавливается.
— Установите это наблюдением.
— Дайте две гружёные машины и тягач.
— Если бы у меня были две гружёные машины и тягач, я бы не спрашивал вас, где их провести.
Они посмотрели друг на друга и оба поняли, что спор замкнулся.
— Мне нужно число в час, — сказал Рогов. — Не «держит» и не «не держит». Число. За этим числом кто-то поставит колонну.
— Если я дам его сейчас, колонну поставят за выдумкой.
— А если не дадите, её поставят по карте.
Это было хуже, и потому Воронин забрал лист обратно.
Испытание провёл за них противник.
Седьмого днём по первой переправе прошли четыре гружёные машины и один тягач. Савчук лежал напротив и смотрел не на машины, а на лёд у съезда.
Первая машина вошла медленно. Передние колёса спустились, задние толкнули, кузов качнуло. Под колеёй лёд осел на палец и вернулся. Воды не выступило.
Вторая пошла через семь минут. Третья через девять. Четвёртая через восемь.
Тягач ждали двадцать одну минуту и пустили отдельно. Он шёл не по колее машин, а на полсажени правее, раздавливая свежий снег. На середине остановился. Человек в открытом люке махал тому, кто стоял на берегу, и спор слышался через всю реку, хотя слов было не разобрать.
Тягач тронулся. Под ним лёд не сломался.
Савчук записал: четыре колёсных гружёных, промежутки семь — девять минут; один гусеничный, через двадцать одну; осадка у съезда палец, воды нет.
— Теперь число есть? — спросил он вечером.
— Есть один проход, — ответил Воронин.
— Пять машин всё-таки прошли.
— Один проход пяти штук.
Савчук отвернулся. Ему опять казалось, что добытое им уменьшают одним словом, и Воронин это увидел.
— Если завтра шестая провалится, сегодняшние пять из воды не вытащат, — сказал он. — Нам не доказать, что лёд держит. Нам надо доказать, при каком порядке он перестаёт держать.
— А для этого надо, чтобы кто-нибудь провалился.
— Для этого надо смотреть до того места, где следующий не пойдёт.
Наутро они вернулись к первой переправе.
Работу разделили так, как до этого не делили ни разу. Кондратьев и Гридин ушли к въезду, Савчук лёг напротив середины, Воронин с Костровым — у съезда. У каждого был свой предмет наблюдения.
Кондратьев считал интервал и порядок входа. Гридин — что делает регулировщик. Савчук смотрел на колею и трещины. Воронин — на воду в лунках, пробитых накануне у съезда. Костров записывал всё в одну строку времени, не сводя потом пять рассказов по памяти.
До полудня не прошло ничего.
В двенадцать пятнадцать на дороге появилась колонна: двенадцать машин, две легковые и тягач с прицепом. У въезда их остановили. Вперёд вышли двое, прошли до середины пешком и вернулись. Один поставил на лёд шест, другой проверил старые колеи сапогом — действие бесполезное, но уверенное, и после него колонна тронулась.
Первую пустили одну.
Промежуток — десять минут.
Вторую и третью — по семь.
После третьей регулировщик поднял руку и ждал двенадцать минут. Воронин смотрел на лунку. Вода в ней стояла ниже края, потом медленно поднялась и замерла вровень со льдом.
Четвёртую пустили, когда перестало подниматься.
Это было первое, что можно было связать: не толщина вообще, не машина вообще, а нагрузка — ответ — время до следующей.
Костров записал час и рядом поставил стрелку к уровню воды.
Пятая машина заглохла на въезде. Пока её заводили, за ней подошла шестая. Офицер у колонны махнул обеим сразу.
Кондратьев, лежавший ближе всех, видел, как регулировщик сперва не понял, потом побежал наперерез и поскользнулся. Пятая уже пошла. Шестая вошла за ней через минуту с небольшим.
На середине раздался звук.
Не треск. Треск на морозе шёл постоянно, короткий и сухой. Этот звук был низкий, протяжный, будто подо льдом провели ребром по пустой бочке.
Савчук поднял голову.
От правой колеи побежала тёмная черта. Дошла до старой лунки, раздвоилась и остановилась.
Вода вышла сразу в трёх местах.
Пятая прибавила ходу. Шестая затормозила, и это было худшее, что она могла сделать: задние колёса встали на той же поперечной линии, где прошли передние пятой. Лёд опустился. Вода пошла поверх колеи и блеснула между шинами.
Регулировщик с берега кричал, чтобы она шла. Офицер кричал, чтобы стояла. Водитель высунулся и не слышал ни одного.
Тогда тягач сзади дал длинный гудок. Водитель решил, что сигнал ему, и тронулся.
Шестая машина вышла на берег.
Черта за ней осталась, и вода продолжала сочиться ещё шесть минут. Следующую не пустили двадцать восемь.
Костров писал, не поднимая головы. Воронин диктовал время. Когда вода перестала прибывать, отметил это отдельно.
Седьмая прошла без ответа льда.
Восьмая
