был узкий. Кондратьев прошёл. Воронин прошёл. Костров застрял рацией, хотя рации при нём не было, — так он привык беречь за спиной место, будто ящик всегда там, — и Савчук вытащил его за сапоги.
Стало ясно: точка имеет два выхода.
— Что вам нужно? — спросил Воронин.
Матвей пожал плечами.
— Чтобы весной дверь была.
— Кроме двери.
— Соли.
Соли у них не было. Был табак Деда и две иглы из ремонтного свёртка. Воронин дал иглы. Табак не дал: человек мог не курить, а игла нужна в любом доме.
Старик спрятал их в шапку, а не в карман, и ушёл вверх по своим следам, нарочно ступая в прежние отпечатки.
Кондратьев смотрел ему вслед.
— Проверять будете?
— Буду.
— Чем?
— Не придёт ли патруль до вечера.
Патруль не пришёл.
Первую смену они провели там же.
Кострову дали лист, разделённый на пять колонок: время, число, направление, тип, примечание. Для начала — только то, что проходит по полотну. Он писал крупно, занимая две строки на одну запись, потому что пальцы не слушались после реки.
В двенадцать сорок прошёл состав на восток. Паровоз, двадцать восемь крытых, четыре платформы. Костров написал тридцать три единицы.
— Почему тридцать три? — спросил Воронин.
— Паровоз тоже единица.
— В прежних сводках?
Костров замер.
Прежние счётчики паровоз в общий итог не включали: тип ставили отдельно. Ему этого не сказали. Он посчитал честно и всё равно ошибся, потому что форма была старше его честности.
Воронин взял лист, зачеркнул число одной чертой и рядом поставил тридцать два.
— Ошибка чья? — спросил Костров.
— Моя. Не довёл форму.
— А в журнал как?
— Так и пойдёт: исправлено командиром, причина — порядок счёта не разъяснён.
Костров проверил по лицу, не шутит ли он. Воронин не шутил.
Следующий состав шёл на запад и был длиннее. На изгибе хвост перекрыл начало, и две платформы Костров мог посчитать дважды.
— Сорок шесть, — сказал он. Потом подумал. — Или сорок четыре.
— Пиши сорок четыре — сорок шесть.
— Так нельзя передавать.
— Значит, в примечании напишешь, почему нельзя точнее.
Костров вывел через всю клетку: «Изгиб, возможен повтор двух платформ».
За ним прошёл третий — короткий, на восток, двенадцать крытых. Его он взял без ошибки.
Три состава не давали вывода о движении. Зато давали то, ради чего их привели: человек, обученный писать точное число, научился писать предел точности и не стыдиться его.
К вечеру Кондратьев ушёл проверить второй выход и вернулся с Гридиным. Гридин прошёл от берега по их следу и сообщил: от дороги не видел никого ни разу, с верхнего дома тропа закрыта откосом, на реке видны только две минуты между третьим и четвёртым колом.
Две минуты вместо прежних трёх. Место держало подход.
Так старый бакенщицкий сарай стал их второй точкой на западной дороге, и оттуда полотно просматривалось на две версты в обе стороны.
В ту же ночь, возвращаясь от сарая, Воронин сказал Савчуку то, что задолжал ему с ноября.
Сказал он это без предисловия, потому что предисловие сделало бы из этого сцену.
— Балка, над которой ты лежал в октябре. Где бабы с вёдрами.
— Помню.
— Через неё под утро двадцать второго ноября прошёл корпус. Целиком. Ни одна машина не села.
Савчук шёл ещё шагов двадцать и молчал.
— Я думал, там ничего нет, — сказал он наконец.
— Там и не было ничего. В этом всё дело.
— Так а я-то что высмотрел?
— Что там никого нет. Это и было нужно.
Савчук подумал над этим до самого расположения и уже у входа сказал:
— Тогда надо было раньше сказать, товарищ капитан.
— Надо было.
Больше он к этому не возвращался, и Воронин вычеркнул вторую строку из своей тетради — ту, где стояло про балку. Оставалось две.
Считать поставили по двое, через сутки, по прежней форме — с часом, направлением, числом и типом.
Первые трое суток дали ровное: восемь-девять единиц, из них две трети на восток.
Это было то, что и должно было быть. По этой дороге на восток возили всю войну.
Двадцать третьего Воронин закончил месячную сводку по бортам и посмотрел на пятый столбец, тот самый, что завёл в ноябре.
Счёт стоял неровно, но держался: после декабрьского удара по полосе он просел до восьми, потом отыгрался до четырнадцати, потом сполз до одиннадцати и с середины месяца ходил между девятью и тринадцатью.
Из этого следовало, что полосу починили, что вторую площадку, которую он просил искать южнее, кто-то нашёл или не нашёл, и что мост по воздуху работает — плохо, но работает.
Он подшил сводку и вывода делать не стал: рано.
* * *
Двадцать четвёртого счёт обвалился.
За ночь на двадцать пятое — три борта. За следующую — ни одного.
Воронин заставил пересчитать. Пересчитали. Ни одного.
Двадцать шестого — два, и оба шли не туда, куда ходили все прежние.
Он собрал таблицу за пять недель и разложил её на ящике.
Такого в ней не было ни разу. Просадка после удара по полосе — была, и она отыгралась за трое суток. Провал по погоде — был, дважды, и он отыгрывался за сутки.
Здесь не отыгрывалось.
Значит, дело не в полосе и не в погоде.
Значит, у них не стало откуда лететь.
Он написал донесение в пять строк и отправил его той же ночью.
Числа. Даты. Фамилии наблюдавших. Внизу: «Прекращение движения носит характер не временного. Полагаю, что утрачена площадка подвоза».
Слово «полагаю» он написал впервые с лета и оставил сознательно — заменить его было нечем: площадки он не видел, ничьих донесений не читал и знал только свои двенадцать столбцов.
Ответа не пришло.
Слух пришёл двадцать восьмого, с оказией, вместе с почтой.
Рассказывали, что за Доном танки вышли к какому-то аэродрому и взяли его с ходу, и что там стояло видимо-невидимо машин, и число называли такое, что Воронин, услышав, отложил хлеб.
Он не поверил числу.
Он поверил тому, за чем число стояло. Его двенадцать столбцов и чужой слух сошлись, а сходятся они тогда, когда за обоими что-то есть.
— Наши сделали? — спросил Гридин.
— Наши.
— Далеко?
— Не близко.
Больше он не сказал ничего. Сказать было нечего: он не знал ни кто, ни где, ни какой ценой,
