и всё, что у него было, — таблица в двенадцать столбцов, где после двадцать четвёртого стояли нули.
Дед в этот вечер докрутил самокрутку и закурил её.
Он не курил с ноября.
— Кончается, — сказал он.
— Что?
— Ихнее. — Он затянулся. — Не война, командир. Ихнее.
Воронин промолчал: спорить было не с чем, а соглашаться вслух не следовало.
Двадцать седьмого Озерова принесла листы и сказала то, чего он ждал и не решался спросить.
— Они переменились опять.
— В какую сторону?
— Стало меньше. — Она положила колонки. — И суше. С двадцать пятого обмен упал вдвое и работают снова по расписанию.
— Это хорошо или плохо?
— Это по-другому. — Она подумала. — В ноябре они спрашивали обеспечение. Теперь не спрашивают.
— Перестали нуждаться?
— Перестали спрашивать, — сказала она. — Это не одно и то же, и что из этого следует, я не знаю.
Он не стал додумывать за неё и записал в донесение её словами.
В тот же день Костров впервые взял сеанс целиком.
Не слова — цифры, группами по пять, шестнадцать групп, без единой ошибки, и вторым номером у него сидела Озерова и не поправила ни разу.
Он снял наушники и посмотрел на неё, и она сказала: «Годится», и он ничего не ответил, а вечером сходил к воде и вернулся с полным котелком, который никому не был нужен.
Двадцать восьмого же вечером пришло с бакенщицкого сарая.
Кондратьев принёс счёт за сутки и положил его молча: счёт говорил сам.
За сутки прошло девятнадцать единиц. Семнадцать — на запад.
Он пересчитал по своим записям за неделю, и вышло следующее.
Двадцать первое: восемь, из них три на запад. Двадцать третье: девять, четыре. Двадцать шестое: четырнадцать, девять. Двадцать восьмое: девятнадцать, семнадцать.
Это уже не был обмен. Это был отток.
Он сидел над столбиком минут двадцать и старался не сделать того, что делать было легче всего.
По этой дороге на запад шло то, что стояло за Кавказским хребтом. Больше по ней идти оттуда было нечему.
Значит, оттуда пошли.
* * *
Двадцать девятого он писал донесение полдня и уложил его в меньшее число строк, чем считал возможным.
Счёт по западной дороге за восемь суток, по дням, с фамилиями и часами. Соотношение направлений. Одна строка вывода: «Отмечено устойчивое преобладание движения на запад, нарастающее с двадцать шестого».
Ни слова о том, кто идёт, откуда и почему. Ничего этого он не видел, видеть не мог и писать не собирался, — с июня это было единственное, чего он держался неизменно.
Рогов приехал тридцатого, прочёл и не задал ни одного вопроса.
Он положил донесение в папку и достал оттуда другую бумагу.
— Это вам. Пришло вчера.
Бумага была короткая. В ней предлагалось разъяснить, на каком основании в донесении от одиннадцатого декабря сделано утверждение об отсутствии признаков сосредоточения на ближайшем участке обвода, каковой участок в компетенцию части не входил и наблюдением её не обеспечивался.
Воронин прочёл дважды.
Утверждение было верным, и в этом заключалась вся трудность: он написал, что часть не отмечала признаков, а не что признаков не было, — и разница между этими двумя вещами была ровно той, за которую он воевал с июля, и объяснить её человеку, желающему не понять, было нельзя.
— Отвечать? — спросил он.
— Отвечать, — сказал Рогов. — И отвечайте коротко, а объяснять не пытайтесь. Тут не про смысл.
— А про что?
— Про то, что вы влезли не на свою полосу и оказались правы. Первое ещё простили бы.
Он сказал это ровно и не добавил ни слова сочувствия, и Воронин был ему за это благодарен вторично.
Ответ он написал в три строки и в них не объяснял ничего.
«В донесении сказано, что часть признаков не отмечала. О наличии или отсутствии признаков на участке, ей не порученном, часть не высказывалась и высказаться не могла».
Он перечитал: та же строка, что стояла в октябре под «Выход санкционирован мною», только выученная и потому короче.
Двадцать девятого пришла бумага, которой он ждал четыре месяца и в которой не оказалось ни одного из тех слов, каких он для неё заготовил.
Она была канцелярская, в семь строк, и в ней сообщалось, что красноармейцы Третьяк, Бирюк и Шанько, состоящие в списочном составе его подразделения и с августа находящиеся в распоряжении другого хозяйства, зачислены в это хозяйство приказом от шестнадцатого декабря, и что надлежит исключить их из именного списка части с указанной даты.
Он прочёл её трижды и на третий раз понял, что в этих семи строках нет главного: где они и что с ними было с сентября.
Об этом бумага не говорила ничего и говорить не собиралась. Она была не про людей, а про списки, и переносила три фамилии из одного столбца в другой так же аккуратно, как переносят остаток по ведомости.
Живы, значит. Иначе перевели бы не их, а память о них, и формулировка была бы другая.
Три месяца он держал их в разнице между «налицо» и «по списку» и всякий раз, подводя счёт, писал: трое на юге, молчат, вычеркнуть не по чему. Теперь стало по чему, и вычеркнуть велели не ему, а за него.
Он взял именной список и провёл черту через три фамилии подряд.
Это было первое вычёркивание за семь месяцев. За всё лето и всю осень из этого списка не вычеркнули никого: ни убитого, ни увезённого, ни не вернувшегося, — потому что вычёркивают не по смерти, а по бумаге, а бумаги на них не приходило.
На троих живых бумага пришла первой.
Тридцать первого декабря он сел подводить счёт за год. Месячную сводку всё равно полагалось подавать первого, а первого времени на неё не будет; да и счёт за двенадцать месяцев он не подводил ни разу и понимал: не подведёт сейчас — не подведёт уже никогда.
Считал он в той единственной форме, какую знал, — по строкам, с датами и фамилиями, — и форма эта, годная для недели, на год не рассчитанная, ломалась под собственным весом на третьем листе.
Вышло у него следующее. За двенадцать месяцев подразделение отработало на четырёх направлениях и в трёх видах работы, ни один из которых не был предусмотрен, когда его формировали. Донесений подано сто шестьдесят с чем-то — точного числа он не знал, потому что
