писали остальное: часть перебрасывается на юго-запад, в полосу к железной дороге, в распоряжение того же офицера связи.
Воронин прочёл ответ дважды. На второй раз посчитал не пункты, а сроки.
Бумага написана двадцать восьмого. Его донесение ушло двадцать седьмого днём.
Одни сутки. За одни сутки кто-то наверху прочёл полстраницы неизвестно от кого, сличил её со своим, решил про переброску и написал длинную бумагу.
Такой скорости он за войну не видел ни разу.
Значит, счёт лёг не на пустое место. Значит, то же самое где-то уже лежало — добытое другими и по-другому. Его четыре столбца сошлись с чужими. И сошлись раньше, чем кто-нибудь успел усомниться.
Приятно ему это или нет, он решить не смог.
Снялись первого декабря. За одну ночь. Налегке.
Дед ехал на подводе: тридцать вёрст по мёрзлому его нога не брала. Ехал молча. На подводе же везли рацию, банки и мешок с чужим ключом и чужой тетрадью.
Про мешок пока не знал никто, кроме Воронина.
Костров всю дорогу шёл рядом и придерживал ящик.
Ему было тридцать четыре. Двадцать из них он прожил при заводе. Четыре месяца назад его город стал фронтом. Полтора месяца назад он этот город оставил. О городе он с того дня не сказал ни слова.
Рогов встретил их на новом месте второго декабря и был не один.
Второй был лётчик, капитан, в меховых унтах и без знаков различия на комбинезоне, и вопросы он задавал не такие, как задают штабные.
— Сколько от вас до полосы?
— Двадцать две версты по прямой.
— Ночью видно?
— Нет. Слышно.
— Слышно — это ничего. — Он подумал. — А если ближе?
— Ближе — это уже другая работа.
— Вот за ней мы и приехали.
Задача выходила из трёх частей, и первая была старая: считать.
Вторая — установить, чем живёт полоса. Не самолёты считать, а то, что самолёты кормит: горючее, бомбы, запчасти, ремонтные летучки, и главное — как всё это на полосу попадает.
Третья часть была новая, и от неё Воронин полночи не спал.
Дать целеуказание. То есть в назначенную ночь, в назначенный час, находясь в двух-трёх верстах от полосы, обозначить её так, чтобы пришедшие сверху не искали.
— Кто пойдёт? — спросил он.
— Никто не пойдёт, — сказал лётчик. — Пойдёт то, что вы поставите. Мы придём на него.
— А если не придёте?
— Тогда вы поставите зря и уйдёте.
— А если придёте, но не туда?
Лётчик посмотрел на него внимательно и ответил не сразу.
— Тогда мы положим не туда, — сказал он. — Поэтому ставить надо точно.
* * *
Расписание они взяли не по самолётам.
Считать борта в темноте на слух можно, и часть считала их четвёртую неделю, но счёт этот давал число и не давал ничего, кроме числа: сколько прошло, а не отчего именно столько.
Причина лежала на земле, в двадцати двух верстах, и добираться до неё пришлось не глазами, а тем способом, который в этой части завели ещё летом: смотреть не на предмет, а на то, чем предмет кормится.
Кормилась полоса железной дорогой.
Разъезд, две ветки, тупик с эстакадой, и от тупика — грунтовка к аэродрому, по которой ходили бензовозы.
Бензовозы Кондратьев считал четверо суток.
Он лежал у грунтовки через ночь и записывал: сколько прошло гружёных, сколько порожних, с каким промежутком. Гружёный от порожнего отличается не видом, а тем, как идёт: гружёный на подъёме тянет, порожний прыгает на колеях. Отличать он выучился на вторую ночь и первую переписал заново, вычеркнув из неё всё.
Потом Воронин сводил эти числа со своим счётом по бортам и получал то, чего не давало ни то, ни другое отдельно.
Заправка одного борта — величина известная всякому, кто хоть раз видел, как это делается, и Кондратьев видел.
Дальше выходила простая пропорция, и по ней получалось: полоса кормит вдвое меньше машин, чем через неё проходит.
Это означало, что половина бортов уходит на восток, не дозаправляясь.
А это, в свою очередь, означало, что летят они не отсюда, а откуда-то ещё, и что здешняя полоса — не главная, а промежуточная, и что настоящих таких полос по меньшей мере две.
Воронин переписал вывод трижды, пока не убрал из него всё, чего не мог подтвердить.
В первой редакции у него стояло, что противник снабжает окружённую группировку с двух площадок и что здешняя работает на подхвате. Слово «окружённую» он вычеркнул сам: он этого не видел и подтвердить не мог, а знал со слуха. Слово «группировку» вычеркнул следом по той же причине.
В третьей редакции не осталось ни одного слова о том, кого и зачем кормят. Остались бензовозы, борта и расхождение вдвое.
Так эта бумага вышла вдвое суше и вчетверо тяжелее, и он давно уже знал, отчего так выходит.
В донесение пошло следующее. Расход горючего на полосе за четверо суток — столько-то ходок бензовоза, счёт Кондратьева, с часами. Число бортов над полосой за те же четверо суток — столько-то, счёт свой, с часами. Расхождение — вдвое. Вывод: значительная часть машин полосу проходит транзитом; полагаю необходимым искать вторую площадку южнее.
Фамилии стояли обе. Дальше он не пошёл ни на слово.
Радиоигру завели третьего, и завели её не они.
Игру привезли готовой: позывной, ключ, расписание и трёхнедельная легенда — брошенная немецкая рация с человеком при ней, которого якобы не вывезли. Часть дала под это Лыкова, помещение и охрану, а Озерова села вторым номером и слушала то, что приходило в ответ.
От Лыкова требовалось одно: работать чужой рукой.
Почерк на ключе у радиста как подпись, и опознают его в две минуты, и потому весь фокус был в том, чтобы отбивать не своим почерком, а тем, который лежал в тетради при захваченной станции.
Лыков просидел над этой тетрадью полтора суток и вышел с красными глазами и сказал, что чужую руку он берёт, но не всякую и не надолго: скорость чужая, а паузы свои, и через сорок минут работы своё начинает лезть.
Работали по двадцать минут, и в промежутках Лыков сидел, не снимая наушников, и переписывал чужие паузы палочками на бумаге, как переписывают чужой почерк в прописи.
— Он торопится в конце слова, — сказал он на вторые сутки. — И перед цифрами всегда тянет. Будто вспоминает.
— Ты так сможешь?
— Я так уже. — Он подумал.
