простоял счёт до десяти.
В дальнем доме свет закрыли второй раз.
Гридин тронул Воронина локтем.
Наблюдатель их увидел.
На обратном пути за Дегтярёвым пошли.
Не человек — сперва звук. Крошка под сапогом, потом ничего, потом второй раз ближе. Тот, кто шёл, не повторял ошибку дважды подряд: после второй крошки перешёл на мягкое.
Дегтярёв по приказу не оглянулся.
Костров оглянулся. Один раз, как оглядываются на разрыв, а не на человека, и тут же поправил каску.
Воронин с Гридином вышли из подвала после того, как прошёл звук.
Шли по его следу, но следа в городе не бывает. В городе есть выбор проходов. Незнакомый выбирает широкий. Знающий — тот, который останется завтра. Охотник выбрал третий: такой, где широкий вход и узкий выход, чтобы видеть впереди и не показывать себя сзади.
Преследователь знал местность.
Костров повёл Дегтярёва к дому с двумя лестницами. По плану они должны были пройти насквозь и выйти к штольне. Вместо этого на первой площадке Костров свернул в квартиру без наружной стены, спустился по осевшему перекрытию во двор и оставил прямой ход пустым.
Охотник прямым ходом не пошёл.
Преследователь остановился внизу.
Постоял, прислушиваясь к дому.
Потом вернулся тем же путём.
Гридин услышал раньше Воронина и показал два пальца: назад.
Перехватывать пришлось без плана.
Воронин пошёл к широкому входу, Гридин остался у двора. Если человек выйдет наружу — увидят. Если пойдёт через квартиру — попадёт на Дегтярёва и Кострова. Если ляжет — ждать можно до света, а свет в этом месте стоил всем.
Человек выбрал четвёртое.
Он поднялся не по лестнице, а по стене соседнего подъезда, где наружная кладка была выбита и остались балки. Поднялся быстро и тихо. Воронин увидел только руку на балке и подошву выше.
Стрелять теперь было можно.
Воронин всё-таки не выстрелил.
Живой след стоил больше трупа — это кто-то уже решил про него самого, и теперь то же решение пришлось принимать с другой стороны.
— За ним, — бросил он Гридину.
Поднялись до второго этажа. Выше балки не было: её срезало снарядом. Человек ушёл через крышу соседнего корпуса, где между ними лежал провал в десять шагов.
На краю осталась перчатка.
Не оброненная. Положенная. Пустая кожаная перчатка лежала ладонью вверх, прижатая кирпичом, чтобы не сдуло.
Воронин перчатку не тронул.
Гридин посветил закрытым фонарём сбоку. Под перчаткой на штукатурке были три карандашные черты и рядом цифры.
Все три прежних выхода.
Первый — время двенадцатого. Второй — тринадцатого. Третий — сегодняшнее, ещё без минуты возвращения.
Человек считал их так же, как они считали чужие посты.
Лица не было. Следа не было. Была форма работы, и форма эта оказалась знакомой до отвращения: дата, час, повтор.
— Догонять? — спросил Гридин.
— Нет, догонять не будем.
— Почему оставляем его?
— Потому что он положил перчатку до того, как ушёл. Значит, знал, что мы поднимемся. Дальше будет место, которое выбрал он.
Они оба ушли вниз.
Дегтярёв и Костров ждали во дворе. На Дегтярёве шинель Воронина сидела мешком, сидор сбился на бок. Он снял её и первым делом полез в карман за хлебом.
Вторая половина была раздавлена в крошку.
Он высыпал крошку на ладонь, посмотрел и съел так, с ладони.
— Потом наступило, — заметил Дед, когда они вернулись.
Дегтярёв хотел ответить, но не нашёл чего и только облизал большой палец.
Воронин положил на стол не перчатку — её оставили, — а три времени, переписанные с стены.
Первое совпадало с их выходом до минуты. Второе — с расхождением в три минуты. Третье начиналось сегодняшним часом и обрывалось там, где охотник ушёл.
Теперь повадка была доказана с двух сторон.
Часть завела её сама. Кто-то с другой стороны заметил, проверил и положил в свой счёт. Их не ждали у каждого дома. Их ждали в одном часу.
Воронин отменил прежний порядок той же ночью, но приказ объявлять не стал до утра: объявленный до выхода порядок тоже становится следом, если его слышит лишний человек.
Он написал три часа на отдельных клочках, сложил, перемешал и положил в пустую коробку от патронов.
Дед посмотрел на коробку.
— Теперь по жребию ходить?
— Теперь выходы по жребию.
— Тоже повадка будет.
— Будет. Поэтому менять коробку, часы и руку, которая тянет.
— О, — протянул Дегтярёв. — Так мы до весны и воевать не начнём. Всё будем менять, чтоб немец не привык.
— Ты сегодня уже повоевал.
— Я сегодня в вашей шинели прошёл сто шагов и хлеб раздавил.
— И привёл человека туда, где мы его увидели.
Дегтярёв перестал собирать крошки со стола.
— Так в бумаге и напишете?
— Нет. Напишу: выход учебный, задача выполнена.
— Тогда всё по-военному. — Он смахнул последние крошки в рот.
Четырнадцатого с севера пошёл гул другого веса.
Он начался до света, артиллерией и авиацией, и не кончился к вечеру, и по тому, как он стоял на одном месте, было понятно, что там не бой за квартал, а работа по площадям. К ночи над северным краем встало зарево, которое отражалось в воде и было видно от устья штольни, если подняться к нему и не высовываться.
Часть в этом не участвовала и участвовать не могла: у неё было восемь человек и своя нарезка.
Ей досталось следствие. За двое суток Серов дважды переписал заявку, и городской участок части подвинулся к северу, к заводским окраинам, — туда, где Костров знал не только улицы, но и то, что за стенами.
Костров этому не обрадовался.
Пятнадцатого пришёл объект, где смотреть было можно только сверху.
Квартал стоял в стороне от прежних, и наблюдать в нём с земли не выходило вовсе: между позицией и предметом лежал завал, за которым не видно ничего. Оставался чердак углового остова, единственная высокая точка на четыре квартала, и по этой самой причине точка была плохая.
Воронин пошёл сам.
Он не ходил сам с сентября — командиру полагалось назначать и оставаться, и до сих пор он этого правила не нарушал даже там, где нарушить хотелось. Но Костров водил четвёртую ночь подряд, Гридя мерил накануне и спал два часа, Дед на марш вверх по остову не годился с такой ногой, а высоту надо было брать тому, кто умеет считать вилку и снос: мерить предстояло с одного места, с одного захода и без второй точки.
Перебрав это трижды, он
