под тот узел и под тот берег, и купить её тут заново было не на что.
Озерова пересчитала остаток к вечеру третьего.
Расписание, которое она переписывала в августе под ток, которого не надо экономить, годилось теперь только на растопку. Она принесла другое, переписанное под город: короче сеансы, реже окна, глубже молчание — и главное, с правом менять точку и час без запроса, потому что в городе точку не выбирают, а теряют, и запрашивать разрешение будет уже неоткуда и некогда.
Воронин прочёл и утвердил молча.
Потом вписал это право в распоряжение по части — не как исключение для неё, а как порядок, и без единого слова о том, что в августе она уже сделала так без спроса и он тогда промолчал.
Квитанция за двадцать третье пришла шестого.
Она пришла с номером не той передачи — той, что уходила пятого, короткой и пустой. За двадцать две минуты под наведённым пеленгом не стояло ничего.
Воронин сверил номера дважды, потом сверил в третий раз по аппаратному журналу, и убрал листок в сумку, к ориентировке, потому что делать с ним больше было нечего.
К седьмому место, откуда били по створу, он взял второй раз — с берега, по той же вилке, — и второй промер лёг ближе первого. Это меняло не настроение, а числа: расстояние, от которого он считал ходки и сроки, стало другим, а все прежние расчёты — вчерашними. Переприёмы на юг, и без того длинные, теперь шли с батарей, и каждая минута молчания Третьяка стоила дороже, чем неделю назад.
Кондратьев пришёл следующей ночью и привёз два срезанных места.
Часть работала в городе неполной пять суток, и эти пять суток были оплачены не сроком, а остатком: то, что Озерова считала третьего на неделю, к восьмому стояло на три ночи.
Гридин в эту ночь держал конец троса на пристани — левой. Правой он его не брал и ничего про это не сказал.
Восьмого Серов пришёл во второй раз и принёс схему города.
Она была своя, рабочая, потёртая на сгибах и подклеенная с изнанки, и перечёркнуто на ней было мало: три квартала на севере да полоса вдоль путей. Всё остальное стояло неперечёркнутым — и не потому, что там было тихо, а потому, что подтверждений с двух точек не набралось ни на один участок, ни у кого, за две недели.
— Держите у себя, — сказал Серов. — Мне носить некогда.
Воронин взял её в руки, и это была первая за всё лето вещь, которая пришла к части, а не ушла от неё.
— Задача на неделю: подтверждать. По два наблюдения на квадрат, откуда бы вы их ни взяли.
— Возьму.
— И вот что. — Серов уже поднимался и говорил в сторону выхода, коротко, как договаривают на ходу. — Вас сюда завели по задаче. Кто вас отсюда выведет, в предписании не написано. Я смотрел.
Он ушёл, а Воронин остался сидеть над схемой, на которой было перечёркнуто мало.
Ходка сюда давалась по задаче. Ходки обратно в бумагах не значилось.
Глава 14
«Этажи»
Чужая артиллерия начала работать до света и работала по кварталам, до которых части не было никакого дела.
Прервать это было нельзя, уйти от этого было некуда, и участия оно не требовало. Часть в этот час не делала ничего.
Воронин по своим часам отметил не час, а сколько это шло.
За четверо суток до этого утра сделано было следующее. Одиннадцать ходок по кварталам со схемы. Первые наблюдения на девять квадратов. Три квадрата пришлось бросить, не дойдя: там уже работали, и работали не они.
Вторых точек — ни одной.
Второй промерщик, на котором стояло всё летнее ремесло, в городе не ставился: к тому часу, когда второй дойдёт, мерить будет нечего.
Ток кончился в ночь на двенадцатое. Не постепенно, а как кончается всё считанное: по расписанию.
Два места, довезённые Кондратьевым, Озерова считала на три ночи, и три ночи прошли. Осталось на приём — короткими окнами, по её расписанию. На передачу не осталось.
Передач у части не было восьмые сутки.
Значит, бумага пойдёт руками. Донесение вынесет человек, на левый берег, и уйдёт оно с чужого узла.
А место в обратной очереди даётся телом, не бумагой. Это он выучил на переправе и записал.
Юг отрезало первым. Переприёмы через мощный узел шли с батарей и дорожали всё лето; теперь их не было вовсе, и молчание Третьяка стоило уже не тревоги, а ходки.
Утром тринадцатого Воронин заполнял свой же бланк за минувшие сутки.
Бланк он написал сам третьего, первым утром в городе. Графа «ходка» в нём стояла. Обратной графы не стояло.
В своём бланке обратной графы не было. Дописать её было некуда: бумага своя.
На воде он завёл такую графу сам — под номер судна и фамилию старшины. Не помогло это никому. Тут и заводить было нечего.
Против части в графе «число выходов» стоял один. Он шёл через воду.
К девяти в штольню привели человека. Привели свои, с пристани, потому что девать его было некуда.
Он вывел своих раненых из квартала подвалами и вышел там, где выхода снаружи не было видно. Сержант, лет за тридцать, левое ухо стянуто ожогом, каска надета так, как надевают те, кто в ней спит.
— Сколько выходов? — спросил Воронин.
Не кто он и не откуда.
— В том доме — три. Два с торцов, третий в котельную, и его с улицы не видать. — Сержант присел у стены и провёл по кладке костяшками, снизу вверх. — А эта в полкирпича. Тут не пойдём.
— Фамилия?
— Костров. Василий Ефимович.
О домах он говорил не углами и не сторонами. Он называл их тем, что в них когда-то стояло и куда оно шло. Воронин не стал ни поправлять, ни переводить.
Объект, на который часть готовилась двое суток, был отставлен в тот же час.
Выходов три. В дом не пошли.
Никто этого не отметил. Разбирать было нечего: работа не состоялась, и в бумаге против неё стоял прочерк. Две ночи подготовки ушли в этот прочерк целиком.
Кондратьев в этот день заговорил сверх доклада — впервые с конца июля.
— Товарищ капитан. Как штурмовой группе брать объект, я знаю. Учили.
— Знаю, что учили.
— Только там объект — дзот. Амбразура, вход, перекрытие. —
