class="title1">
Глава 12
«Двадцать третье августа»
— Обратно пойдём днём, — сказал Воронин.
Гридин посмотрел на него и промолчал. Дегтярёв тоже промолчал.
Правило было своё, заведённое в балке после мелового ската, и его знали все. Днём не ходим. Никуда и ни за чем.
Но пустота, которую они считали трое суток, кончилась ночью. За клином на этот берег пошли тылы. Ночи у них больше не было. Ночью тут теперь стояли машины и жгли фары, не таясь.
Рыбак ждал в лозняке с рассвета.
Он перевёз их и не стал причаливать во второй раз. Отпихнулся шестом, отошёл на воду и сказал оттуда:
— Я к своим. Сниматься будем.
— Куда?
— Вниз. Не сюда.
Воронин открыл рот и не начал.
Плоскодонка ушла вниз по течению, и человек в ней не оглянулся. Обратного рейса не будет. Лодки на этом плече больше нет.
К себе вышли в девятом часу.
Он сел на ящик и первым делом взялся не за донесение, а за листок из полевой сумки. Обгорелый по верху. Копирочная машинопись, зимняя.
Он выписал в столбик, каким их там нарисовали, и против каждой строки поставил, что есть на деле.
До пяти человек — двенадцать по списку.
Лыжная подготовка — нет.
Постоянное ядро — три органа врозь.
Командир впереди — командир идёт вторым.
Четыре строки. Против трёх он поставил галку. Против одной, про командира, — нет.
Приметы он выписывать не стал. Рост и возраст менять нечем.
— Гридин.
— Я.
— Три пункта из четырёх держим неверными нарочно. Четвёртый тоже. Работать так, будто он на нас смотрит. Он и смотрит.
— Понял, командир.
— И по руке тебе поблажки не будет. Ты просил.
— Просил.
Дальше пошла работа.
К полудню мимо их района на восток двинулось то, что они мерили по лодкам двадцать первого и двадцать второго.
Междуречье в этом месте — шестьдесят вёрст. Немец шёл их за световой день.
Часть впервые за лето работала не в пустой степи. Тут были люди. Не толпа: люди по работам. Гурт на перегоне. Команда с рокады, с ломами. Бабы на окопах, по пояс в глине. Счетовод на пристани, у которого должность — это число.
Развести двух наблюдателей по времени и месту было негде.
Счетовод дал цифру: сколько прошло на переправе за сутки и куда. Второго промерщика на это место было не поставить: через час счетовода тут уже не было.
Воронин записал и сказал Калинкину:
— Так и пиши — со слов. И фамилию его рядом.
Калинкин записал. Никто ничего не заметил.
К четырём над ними пошли волны на восток.
Он считал машины, пока их можно было считать. Потом бросил и стал считать минуты между заходами. Семь. Девять. Шесть.
Единица измерения переменилась, и он этого не отметил ни словом.
Промерить тут было нечем.
К вечеру тени легли не от солнца.
Они шли не в ту сторону и шевелились. По ним перестал определяться час. Часть, которая всё лето мерила время светом, потеряла единственный прибор, за который не платила.
Донесение ушло в семь и было уже вчерашним.
Через два часа сверху запросили: час и чем подтверждено.
Воронин прочёл дважды и убрал. Подтверждать было нечем.
* * *
Узел развернули в балке.
Работать нельзя. Не работать нельзя.
Пеленг. За рекой. Придан до тридцать первого. Наведён сюда.
Озерова села на ключ. Лыков вторым.
Начали в девять.
Первый раз оборвал заход. Тряхнуло. Антенну повело.
Начали. Снова.
Второй раз сел движок. Тот самый.
Шанько бы поправил. Шанько на юге.
Гридин лёг под кожух и полез рукой в узкое. Щепоть не шла. Держал левой. Давил правой.
Поправил.
Начали в третий.
Дошло до середины и шло чисто. Потом близко — так, что глина посыпалась за воротник.
Уши забило. Стало тихо. Плоско, как через воду.
Озерова говорила. Он не слышал.
Она стучала. Лыков считал. По губам.
Двадцать две минуты. Никто их не мерил.
Квитанции нет.
Ушло или нет — не знал никто.
Воронин смотрел, как за краем балки на востоке поднимается свет, и понимал только одно: это не там, где переправа, а шире, много шире, и стоит ровно, и не гаснет, и по нему теперь можно ориентироваться вместо звёзд, потому что звёзд не видно.
Слух вернулся к трём.
Первым звуком: капает.
Пробило бак. Вода уходила.
* * *
Двадцать четвёртого начали выходить из коридора на северо-восток.
Шли ночами, днём лежали, и правило вернулось само, без приказа: немец в коридоре встал, колонны с фарами кончились. По ночам к нему пробивались мелкими группами, врозь и без света. Девять человек в чужом движении не весили ничего.
К берегу вышли двадцать шестого, севернее немецкой полосы, и оттуда её впервые стало видно целиком и можно было мерить не по слухам, а глазом, от ориентира до ориентира: восемь вёрст чужого берега, от посёлка до посёлка. Не «немцы захватили север города», а восемь вёрст — величина, которую часть могла назвать и за которую могла отвечать.
Промерил Дегтярёв, и второго промерщика на эту цифру не нашлось. Воронин вписал её в донесение и подписал.
Промерил один. Записал один. Подписал один.
Разбора по счёту он не проводил, и за всё лето это был первый раз — не потому, что разбирать было некогда, а потому, что разбирать было не с кем и не по чему.
Бланк донесения не годился вовсе: в нём стояли графы «что видел», «когда» и «чем подтверждено», и все три были рассчитаны на человека, который видел одно событие в одном месте и может назвать час.
— Товарищ капитан, а в «чем подтверждено» что? — спросил Калинкин.
— Наблюдением. С такого-то часа по такой-то.
— А сколько их там?
— Пиши восемь вёрст. Остальное не наше.
В графу «сколько» он не вписал ничего, потому что число там не кончалось, и оставить её пустой было честнее, чем поставить в неё цифру, которой у него не было.
Двадцать восьмого пришла бумага с фамилиями.
Пришла она по линии укомплектования — оттуда, куда часть две недели назад подала себя сама, поимённо, каждую фамилию против своей должности.
Людей на рубежи набирали отовсюду, где кто-то ещё числился на бумаге, и списки для этого брали посвежее. Свежее этого не было.
За Савчуком пришли по фамилии.
И за Руденко. У обоих в графе стояла приписка Гужева, и по этой приписке их можно было
