его.
Никакого крика не было. Гридин выпрямился, сунул шнур в карман, и лицо у него стало другое — не радостное, а собранное, как у человека, который наконец добрался и теперь боится, что дальше не пустят.
— Товарищ капитан. Сержант Гридин прибыл из госпиталя.
— Вижу. — Воронин взял у него бумаги. — Аттестаты?
— Оба. И карта медицинская.
— Руку покажи.
Гридин подал правую ладонью вверх, спокойно, как подают на осмотр инструмент.
Через всю ладонь, от основания большого пальца наискось к мизинцу, шёл шов — розовый, широкий, свежий, стянутый неровно. Кожа вокруг была глянцевая и не своя. Пальцы сжимались все, и кулак получался, и Гридин показал это, не дожидаясь просьбы.
— Кулак — вот. Молоток держу, лопату держу, за поручень держусь. — Он свёл большой и указательный, и щепоть вышла не сразу; в ней не хватало последней доли, которая решает всё. — А вот так пока не совсем. Врач сказал — разработается. Сколько разрабатывать, не сказал.
Подрывнику кулак не нужен. Подрывнику нужна щепоть.
Воронин это знал, и Гридин знал, что он знает, и оба этого не сказали.
— Сколько лежал?
— Два месяца с лишком. Обидно до невозможности, товарищ капитан: под Слободкой бедро навылет — вылечили за месяц с копейками, а тут ладонь о шип распорол, ерунда, и на́ тебе, нагноение, три чистки, и вся слава. — Он говорил быстро, слишком быстро, и правая рука в это время уже опять достала из кармана шнур. — Я там, в госпитале, дошёл до того, что научился левой самокрутку вертеть. Красиво выходит. Никому не надо, а красиво.
— Красноармейскую книжку дай.
Воронин раскрыл её на третьем разделе, обмакнул перо и вписал: ранение декабря сорок первого — сквозное бедра; ранение марта сорок второго — резаная рана правой кисти, осложнение. Дата. Подпись.
Строчки легли криво: стол был из ящиков и качался.
Он вернул книжку и сказал то, что должен был сказать сразу, но откладывал двое суток.
— Ты вписан на место красноармейца Круглова. Николай Круглов, из второго набора, погиб пятого июля. Другого места нет.
Гридин взял книжку и не убрал.
— А какой он был?
— Мерил землю глазом. Один во всей части умел.
— И как — точно мерил?
— Точно. — Воронин закрыл чернильницу. — Один раз ошибся.
Гридин помолчал, посмотрел на свою ладонь и сунул книжку за пазуху.
— Понял, товарищ капитан. Место не пустое. Постараюсь не хуже.
Он не спросил, кто послал Круглова на тот скат. Не потому, что не догадался, а потому, что за четыре года службы выучился не спрашивать того, на что не хочет знать ответа. И Воронин, глядя, как он идёт к своим, впервые за лето подумал, что человека, которому можно было сказать половину и не объяснять вторую, у него в части снова двое: он и Гридин.
К вечеру именной список ушёл с оказией.
Двенадцать фамилий, каждая против своей должности. Против Савчука и Руденко Воронин написал то, что там стояло по бумаге, и приписки Гужева не тронул.
Часть стала видимой. Обратно этого было не взять.
* * *
Девятнадцатого вышли в назначенный район.
Он лежал восточнее Дона, между большой рекой и малой, и это был тот самый район, на который Воронин подал заявку в июле, не объяснив никому почему. Теперь заявка была удовлетворена, район назначен приказом, срок стоял в бумаге, и объяснять причину было уже незачем: за него объяснила инстанция.
Порядок держали свой.
Первые сутки на новом месте не работали — ходили ногами, смотрели воду, набивали глаз. Днём не двигались. Ни одной цифры не брали со слов. Всякое число, шедшее в бумагу, промеряли двое, врозь, и сводили потом.
Гридин просился на первый же выход.
— Товарищ капитан, я вам за ночь весь берег обнюхаю. Я тут местность вижу, как чертёж: где балка, там и провод, где провод, там и охрана. Дело хитрое, да руки помнят.
— На первый выход идут Дегтярёв и Калинкин. Ты — на вторые сутки, после глазомера.
— Так я ж…
— Ты в этом районе не был. — Воронин не повысил голоса. — Никто не был. Сутки на глазомер идут всем, и мне тоже.
Гридин открыл рот и закрыл.
Кондратьев, чистивший рядом карабин, головы не поднял и в разговор не полез. Он-то знал, чего стоит этот порядок: летом он сам ходил под ним и сам однажды спорил.
— Ясно, товарищ капитан, — сказал Гридин. — Сутки так сутки. Я пока провод посмотрю, если можно. Я сидя тоже гожусь.
Сутки, отнятые регламентом, стоили дорого, и Воронин заплатил их не думая. Он завёл этот порядок в балке седьмого июля, отдав за него единственное, чем часть была богата, и с тех пор ни разу не сделал для себя исключения. Гридин был лучший мастер, какого он знал. Гридин был человек, которому он верил больше, чем себе. И Гридин пошёл на вторые сутки, как всякий новый в новом районе.
Двадцатого начали считать.
Считали посты на том берегу, охранение у подходов к переправам, смену караулов по часам, дымы кухонь по утрам. Считали двое, врозь, и цифры сходились не всегда, и когда не сходились — шли и мерили снова.
К вечеру двадцатого счёт дал странное.
Постов на участке было меньше, чем должно, и меньше, чем было три дня назад по прежним отметкам. Не вдвое. Втрое. Охранение у балок исчезло вовсе. Патрули, ходившие по гребню каждые сорок минут, не прошли за световой день ни разу.
— Снялись, — сказал Дегтярёв. — Дня три как.
Воронин заставил его сказать, по чему видно, и Дегтярёв сказал: по тропе. Тропа вдоль гребня заросла бы за неделю, а она была битая и уже не подновлённая — ходили долго, перестали недавно.
Это была цифра, промеренная ногами, и она означала, что тыл на том берегу с чего-то разобрали.
* * *
Двадцать первого немцы пошли через Дон.
Начали затемно, у излучины ниже по течению. Лодками. К полудню на том берегу стояли уже не переправочные средства, а хозяйство: тягачи, понтонный парк, зенитки по урезу. К ночи мост навели.
Часть сидела на своей точке и писала.
Писали то, что видели. Время начала. Число лодок в первом рейсе. Состав второго эшелона. Час, когда по мосту прошла первая колонна. Числа получались крупные и говорили одно: за реку идёт не разведка и не
