с рамочными антеннами, стояли не прячась. Наблюдение двух — уже факт. Воронин снёс его на карту, посмотрел на свой район, назначенный сверху, и перенёс первую работу узла с ночи на сутки позже, а точку — на восемь вёрст, за балку.
Он отвечал на ход, которого не видел, и не знал об этом; знал только, что людный восток из сводки Озеровой обрёл теперь марку машин.
Узел впервые за лето встал на стационарное питание — при полевом узле связи, от его движка, по литеру и договорённости, которую Воронин купил ящиком трофейного инструмента. Батареи, добитые до донышка ещё пятого, ушли в зарядку, и Озерова в первый же вечер пересчитала расписание под ток, которого не надо экономить: короче сеансы, чаще окна, глубже молчание.
Донесение ушло четырнадцатого — в последний день обещанной декады.
В нём стояло: состав и числа по южному крылу — номер горнопехотного соединения, добытый книжкой; нефтяная команда при армии — по трофейной накладной, с номером полевой почты; техническая колонна следом за боевыми частями — наблюдением с точки, двое суток, поимённо по типам машин. Вывод стоял третьим пунктом, коротко: усилие противника на юге разделено, и кавказская его половина делится ещё раз — на нефть и на перевалы.
Условие, названное в июне — пленный, документ, номер, — закрывалось только теперь. Пленный был отдан двадцать третьего, под расписку в четыре строки. Не хватало номера соединения. Номер лежал в солдатской книжке, добытой неизвестно кем и неизвестно как. Номер без живого человека за ним отводят наверху одной строкой. Что скажут, Воронин узнать не мог и гадать не стал.
Вечером пришёл короткий условный сигнал с юга: вышли, идут. Живые. Почему живые и почему канал цел — этого вопроса Воронин себе не задал.
Он сидел над расписанием первого сеанса с нового места и считал секунды — привычно, как считал их с июля. В счёте необъяснённого, который он вёл там же, на последнем листе, стояли теперь две строки: юг, где по ним не стреляли, и восток, где стало людно и где у людности появились рамочные антенны. Обе строки, если продолжить их карандашом, сходились в одном районе — в том самом, куда он сам попросился, не объяснив никому почему.
Глава 11
«Гридя»
Движок за балкой проработал всю ночь и ни разу не сбился. Воронин второй день слушал его в темноте и ждал перебоя. Перебоя не было.
Сеанс в два десять прошёл чисто: четыре минуты, квитанция сразу, и Озерова, снимая наушники, не потребовала беречь ток — беречь его было не нужно, потому что полевой узел связи давал ток по договорённости, купленной ящиком трофейного инструмента, и ни в одной ведомости этот ток не стоял.
Ответ управления на донесение четырнадцатого пришёл в ночь на шестнадцатое.
Он был короче, чем Воронин рассчитывал, и состоял из двух частей: в первой стояло, что материал по южному крылу принят и доложен, а во второй — что номер горнопехотного соединения, добытый неустановленным путём и не подтверждённый живым источником, идёт в оценку со ссылкой на способ добычи. Иначе говоря, номер приняли и обвели карандашом.
Он этого ждал и всё равно перечитал дважды, оттого что ссылка на способ добычи означала одно: наверху бумагу читают ровно так, как читал бы её он сам — цифра без человека за ней держится на честном слове того, кто её принёс, и всё, что у него было против этого, — фамилия, стоявшая внизу.
Третьим листом шло то, чего он не ждал вовсе.
Отделение укомплектования доводило до сведения, что подразделение, идущее при командире по одному предписанию, без штатно-должностного списка, к довольствию и к пополнению больше не принимается; для дальнейшего обеспечения надлежит представить именной список личного состава — каждую фамилию против своей должности по штату. Внизу, под машинописью, чужой рукой было приписано: «По вашему запросу о Гридине В. И. Он у нас проходит. Верну — но не в воздух. Место под него найдите. Гужев».
Воронин долго смотрел на эту приписку, в которой долг из июля предъявили ему не разговором и не при встрече, а с оказией, четырьмя строками, и предъявили с той точностью, какая бывает только у людей, считающих чужое как своё: не «отдай», а «встань на учёт». Гужеву нужен был не он — Гужеву нужна была графа, в которой люди наконец сходятся с бумагами.
Всё лето часть жила по правилу, которого Воронин вслух не формулировал: люди при нём, а бумаги догонят; правило это один раз спасло Савчука с Руденко и один раз чуть их не погубило, а теперь оно кончалось, потому что именной список означал, что каждого его человека можно потребовать по фамилии, — и что тех двоих, с их припиской, потребуют первыми.
Он сел считать штат и просидел до света. По штату выходило двенадцать при командире — по числу вписанных весной, — живых при нём стояло одиннадцать, и свободной оказалась ровно одна строка.
Строка Круглова.
Воронин смотрел на неё дольше, чем требовалось, и ничего умного не придумал: другого места не было, и взять Гридина можно было только туда, куда его ставила арифметика, — в графу человека, которого он сам положил на меловой скат по неповеренной цифре. Он вписал фамилию и должность и не стал ничего дописывать сбоку.
* * *
Гридин приехал семнадцатого, к вечеру, на порожняке, дошедшем до тупика за станцией.
Новая дорога, насыпанная за лето от Иловли на север, работала вторую неделю, и всё при ней было ещё сырое: щебень не осел, землянки пахли свежей глиной, продовольственный пункт кормил по аттестату под навесом из горбыля. Часть ждала здесь оказии на восток и стояла вторые сутки.
Калинкин увидел его первым и после говорил, что сперва увидел не человека, а руки.
Приезжий стоял у тормозной площадки и сматывал обрезок телефонного шнура — наматывал на два пальца, снимал петлю, перехватывал и наматывал снова, и всё это, не глядя, разговаривая при этом с кондуктором. Руки были длинные, в старой въевшейся смазке, которую не берёт никакое мыло. Правая ходила медленнее левой и на каждом перехвате чуть запаздывала.
Потом он спрыгнул, и стало видно, что он высокий, нескладный и рыжий.
— Часть капитана Воронина где стоит? — спросил он у Калинкина. — Мне бы к ней, я к ней приписан. Второй месяц приписан, а всё еду.
Воронин вышел из-под навеса, и Гридин увидел
