девятом часу — чуть скорее, чем требовалось, как делал всё.
— Точка работала сегодня дважды, — сказал он. — Оба раза дольше обычного. Направление грубое, восточное.
— Длительность.
— Первый сеанс девятнадцать минут, второй двадцать три.
Венцель отметил это на своём листе и не стал спрашивать, что было передано, покуда спрашивать было не у кого: содержание закрыто, шифр не вскрыт, и никаких оснований думать, что он будет вскрыт до двадцатого.
Он работал не со своими папками — своих у него на этом участке ещё не было. Он работал с чужими бумагами: донесениями постов, протоколами полевой полиции, суточными сводками Ic, требованиями на охрану и рапортами о происшествиях. Раскладывал он их не по темам, а по числам и по участкам.
К полуночи из этой раскладки вышло две вещи.
Первая была донесением пулемётного расчёта за пятое июля: на меловом скате у дороги поражён один русский, при осмотре тела ни документов, ни опознавательного знака при нём не обнаружено. И утренняя запись того же расчёта за шестое: тела на скате нет.
При убитом не было ни бумаг, ни медальона, а солдат без бумаг не ходит: карманы ему вычистили перед выходом, и вычистили службой, а не второпях.
И за ним вернулись ночью, под тот же пулемёт, ради мёртвого.
Венцель вынес это отдельной строкой, оттого что человек, который платит за оставленного, платит и во второй раз, и берут такого именно на второй раз.
Вторая вышла из отсутствия.
За месяц в полосе не пропал ни один одиночный связной, не тронут ни один обоз, не сожжён ни один склад. Диверсионная деятельность на участке, если судить по бумагам, отсутствовала полностью. При этом шестнадцатого июля пропала легковая с квартирьером и накладными на горючее, и шофёр её потом нашёлся в воде.
Партизан берёт то, что даётся, и берёт часто, оттого что ему надо жить и надо, чтобы о нём знали. Здесь кто-то за месяц взял один раз — и, стало быть, тридцать раз отказался.
А раз так, то это не партизан.
Венцель записал на листе:
«Отказывается — значит, выбирает. Выбирает — значит, знает, чего ищет».
Взяли не штабного и не шифровальщика, взяли квартирьера с накладными на горючее. Кто берёт квартирьера, тот считает подвоз. Кто считает подвоз, тот смотрит не на дорогу, а на то, куда двинется масса.
Это укладывалось в то, что он знал с зимы, и укладывалось слишком хорошо, чтобы принять сразу.
* * *
Шестого он поехал на грейдер. Машину оставили у поворота, не доезжая: объезд у трубы после дождя не держал колёс, и это тоже было условием чужой работы — он записал, что подъезд с востока после осадков закрыт для колёсного транспорта.
Он приехал искать воронку.
Так следовало по бумаге и по здравому смыслу: полотно грейдера в семь сорок шестнадцатого июля осело под гружёным трёхосным, движение встало, поток завернули низом, и через два часа на низу пропала машина. Всякий, кто читал такое донесение, знал, что оседание полотна — это подрыв малым зарядом или замедлитель, и всякий шёл искать яму.
Ямы не было.
Не было ни воронки, ни выброса, ни запаха гари, который в сухую погоду держится в глине неделями, ни единого осколка, ни клочка обмотки. Он обошёл насыпь дважды, спустился к трубе, осмотрел её изнутри — и в протокол продиктовал сухое: понижение полотна вызвано выносом грунта с тыльной стороны насыпи; следов применения взрывчатого вещества не обнаружено; верх понижения носит следы искусственного выравнивания.
По-человечески это значило, что ночью кто-то пустил под насыпь воду и прибрал за ней так, чтобы дорога прочла привычное себе: ночь, дождь, просадка.
Канал не работал с довоенных лет, но воду в нижнем колене его местные держали для скота, и вода в нём стояла годами; в ту ночь запруда нижнего колена перестала держать, а к утру не стало и воды.
Венцель постоял над этим местом дольше, чем собирался.
Сапёр, который не взрывает.
Счёт оставался прежним — одно место, одно касание, никакого шума в стороне; в декабре под Слободкой этот же счёт был выдержан до минуты. Но инструмент был новый, и новый инструмент выбирали не ради изящества: подрыв поднимает поиск в тот же час, а просадка поднимает ремонтную летучку. Тот, кто это делал, покупал себе не полотно, а два часа тишины.
Дальше вещи говорили сами: на объезде, в бурьяне, лежал кусок рельса, принесённый сюда заранее, за сутки или больше, оттого что ближайший разобранный путь был в четырёх верстах и волоком такое не носят наспех. В двух шагах от места, где встала машина, камыш был примят широко и на большую глубину, а ил у самой трубы оставался взбаламучен до сих пор, и это значило, что по дну шарили руками и шарили долго, покуда не нашли или не убедились, что не найдут.
Значит, брали не человека, а то, что человек вёз, и самого его взяли попутно, как берут ключ вместе с замком.
Саму легковую нашли ещё тогда, на второй день, в тростнике ниже трубы: загнана глубже, чем прячет случайный человек, с задка сняты обе канистры, больше не взято ничего. От камыша по грунту уходила чужая колея — к броду и в лозняк, где вторая машина стояла с ночи: трава под ней так и лежала. В откосе, в трёх верстах на отходе, торчала русская сапёрная лопата, воткнутая по самое полотно, и рядом — те две канистры с легковой, брошенные.
У них был транспорт, и плечо было выставлено заранее, до работы.
Стало быть, они здесь не живут. Они приходят.
Протокол полевой полиции по шофёру он прочёл на месте, стоя: тело нашли в воде под трубой на третьи сутки, солдатской книжки при нём не оказалось, а опознавательный знак был разломлен по перемычке, и одна половина снята.
Половина. Не весь.
Так делают там, где заведён порядок сбора документов павших и где этот порядок соблюдают даже на чужой стороне и даже с чужим мёртвым, оттого что заведён он для своих, а рука работает по заведённому.
Дитрих в это время ходил вдоль камыша и остановился у самой воды.
— Господин майор. Тут волокли вдвоём. Вот борозда, и вот вторая, от каблуков. Один под мышки, второй за ноги. — Он присел. — Минуты четыре, не больше. Их тут было мало.
— Двое волокли — это руки, а не состав, — сказал Венцель. — Записывайте борозду, а выводы
