и с одного склада.
Первые четыре уходили на восток, и по числам отметок было видно, как пункт отодвигается: переход в сутки, ровно, как ползёт войско.
Те, что от тринадцатого, отодвигались вдвое быстрее и в обратную сторону. Каждый следующий лежал дальше предыдущего по одной и той же дороге на юг.
Плечо не переехало. Плечо раздвоилось.
Возить стало вдвое дальше. И в другую сторону.
Одна служба кормит два плеча. Одна и та же тыловая команда с одним и тем же номером полевой почты возит на восток и на юго-запад, и с тринадцатого числа на юго-запад — больше.
Это было то, чего он не мог доказать ни в июне на бумаге, ни в кабинете наркома голосом. Это лежало у него на коленях, написанное чужой рукой, чужими чернилами, для чужой отчётности.
Кондратьев неподалёку разложил патроны донцами в одну линию и считал их, перекладывая по одному.
Дегтярёв достал из мешка отложенную половину и молча положил её немцу на колени.
В четвёртом часу в хуторе, где они ночью брали воду, началась облава. Слышно было плохо: собаки, мотор, три или четыре выстрела с промежутками. Ничего не было видно.
Воронин привстал, чтобы посмотреть в просвет камыша.
Калинкин, лежавший выше по каналу, поднял руку и держал её.
Воронин лёг. Все легли.
Мальчишка держал руку, пока мотор не ушёл, и опустил её только тогда.
К пяти по грейдеру, в трёхстах шагах, погнали пеших. Их было много, шли они долго, и по звуку было слышно, что идут босые и что конвой едет, а не идёт.
Часть лежала в камыше и не делала ничего.
К сумеркам Воронин перебрал бумаги ещё раз и понял, чего в них нет. В двух накладных стояли ссылки на приложения — ведомости, по которым считали расход. Приложений не было. По ним считался бы объём, а объём — это масштаб.
Ведомости лежали во второй сумке, брезентовой, с застёжкой.
* * *
Вышли в половине одиннадцатого.
Грейдер переходили не на прямом участке, а у поворота: там свет фар упирался в откос и гас, не доставая до кювета. Ждали разрыв между колоннами — двадцать две минуты. Шли по натоптанному скотом, где грунт держал и не отпечатывал.
Немца вели спереди на петле, ремень с него сняли, шнурки вынули, сапоги оставили ему, а подковки обмотали тряпками.
На четвёртой версте он сел.
Он не упирался и не хитрил: он сел, потому что кончился, и не встал, когда его подняли. Волокушу по промоинам тащить было нельзя. Взяли за руки и за пояс, и на первой же сотне шагов стало ясно, что за пояс не выходит: ремень с него сняли, а гимнастёрка рвалась по шву. Перехватили под мышки. На третьей версте Воронин понял, что так они не дойдут.
Бросали всё, что можно было бросить. Канистры оставили в промоине. Савчук отдал лопатку — единственную в части, — и она осталась там же, воткнутая в откос.
К готовой днёвке не пошли: над ней с вечера ходили. Крюк по воде стоил часа темноты, и час пришлось отдать.
В третьем часу, на привале, Воронин присел рядом с немцем и спросил про ведомости.
Тот ответил, что ведомости ведёт не он и что копии уходят раз в декаду, и назвал, куда уходят. Ответ был бесполезен и оттого убедителен: человек, который врёт, врёт полезнее.
К броду вышли в начале пятого.
Полуторка стояла в лозняке, где Руденко её и поставил сутки с лишним назад. Сам он сидел в кабине и не заводил: он ждал их с четырёх.
Он завёл её накатом, со ската, и повёл без фар. Немца положили в кузов на солому. Половину этих вёрст прошли колёса, и след машины остался на грунте, и запрет, который держал часть с первого дня на юге, был снят навсегда.
Узел они нашли на новом месте: за сутки до того Озерова перенесла его на семь вёрст.
— Пеленгаторы, — сказала она, когда Воронин посмотрел на пустую яму от прежней антенны. — С двенадцатого числа тут стало людно. Я слушала их машину дважды.
Она подала ему последнюю принятую обстановку — четыре строки, принятые позавчера и уже неверные. По ним выходило, что за Миллерово пятнадцатого замкнули кольцо и что оттуда гонят на запад.
Материал в эфир не полез. Одних накладных было столько, что передача заняла бы полчаса, а полчаса на одной волне в установившемся тылу — это уже не риск, а срок.
В эфир ушло тридцать слов: номер полевой почты, войсковой знак, направление переадресовки, вывод. Всё остальное — человек, портфель и девять накладных — пошло по земле, пакетом, с оказией через плечо.
Лыков сличал бумаги при коптилке, водя карандашом по строчкам, и на третьем часу поднял голову.
— Товарищ капитан. Он в трёх местах один и тот же.
— Который?
— Пятизначный. В книжке шофёра, в приказе на марш и на двух накладных. Это одно хозяйство.
Он снял очки, подышал на стёкла и надел обратно.
Человек, бумага и номер лежали рядом на ящике. Номер был не тот, которого ждал нарком, — но он стоял в трёх бумагах сразу, и отписаться от него словом было уже нельзя.
Немца держали шесть суток.
Его стерегли посменно, по двое, в яме под настилом старого погреба; в день, когда по балкам шла облава с собаками, яму закрыли доской и присыпали, и он пролежал там четыре часа и не шумел. Поили из общего запаса, отчего запас кончился на сутки раньше, и один выход пришлось отменить: людей не хватало, потому что двое всегда были при нём.
Воронин к нему за эти шесть суток не подошёл ни разу. Спрашивать было не о чем, а привыкать не следовало: отдавать всё равно.
Уходили от узла на рассвете двадцать второго.
На перекрёстке у поворота на юг стоял фанерный указатель, сколоченный из ящичной доски, и на нём чёрной краской по трафарету был выведен знак.
Тот же знак, что на дверце.
Воронин остановился и стоял, пока Кондратьев не тронул его за локоть.
Немца и бумаги забрали двадцать третьего, на плече, люди не из части. Взамен Воронину дали расписку — четыре строки чужим почерком, номер, дата, подпись неразборчиво.
Проверить свои выводы по этому человеку он больше не мог.
Ответ пришёл двадцать четвёртого — не на пакет, пакет ещё шёл, а на те тридцать слов.
В пакете лежало: материал принят и доложен; вторая цель
