назад против двух его фамилий вписали «отставшие, до выяснения». Писарь назвал фамилию, Воронин отозвался, взял тот же карандаш и расписался за свою команду.
Своих двоих он нашёл под навесом. Они сидели у столба, оба с вещмешками.
Савчуку выдали четыре лопатки. Он их пересчитал.
За столом уже писали.
Врид начальника пункта был техник-интендант с фамилией Шибанов — лет сорока, красный от солнца, с воспалёнными веками человека, который третью неделю спит по три часа. Он писал быстро и говорил, не поднимая головы.
— Савчук, Руденко. Вооружены, обучены, числятся отставшими, части нет. В шестнадцать ноль-ноль уходит маршевая. Вписываю.
— Они при мне с мая.
— Я вижу, что при вас. — Шибанов дописал строку и только тогда посмотрел. — Вчера с меня спросили цифру пополнения, товарищ капитан. Завтра спросят опять. У меня по этому двору сто пятьдесят человек, и половина — «при ком-то». Мне их из чего собирать?
— А если не соберёшь?
— А если не соберу, то следующим по этой ведомости пойду я.
За тем же столом и тем же карандашом оформляли ещё одного.
Красноармеец Шатохин, лет тридцати, стоял без ремня и отвечал коротко. Он ушёл с рубежа на четвёртые сутки бомбёжки, ушёл один, шёл двое суток и был задержан на дороге. Ни усталостью, ни контузией, ни тем, что побежали все, он этого не объяснял. Его спросили, ушёл ли он с оружием.
— Бросил, — сказал Шатохин. — В воронке оставил. Оно у меня без затвора третий день было, я его нести не стал.
Шибанов написал в своей графе «в штрафную роту», подчеркнул и отложил лист в стопку на отправку.
Сам он ничего не решал. Заключение шло выше, решение пришло на другой день, и роты этой ещё не было: Шатохина отправляли в распоряжение армии до её сформирования. Строку в ведомости при этом закрыли сразу, вчерашним числом.
За комбата ехали не сюда и решали не за сутки.
За плетнём, на соседнем дворе, сколачивали заградительный отряд.
Старший лейтенант, которого прислали его собирать, ходил со списком и искал: пулемёты, писаря, грузовик. Людей ему нарезали по армейской разнарядке из своих же частей, по три-четыре человека с каждой, и половину ещё не привели. Списка у него было больше, чем людей; строя не было вовсе.
В шестнадцать ноль-ноль маршевая рота ушла.
Савчук и Руденко ушли с ней.
* * *
Оперуполномоченный особого отдела сидел в хате на краю станицы, в горнице с земляным полом, и на подоконнике у него стояла лампа без стекла.
Воронина вызвали туда тридцатого, во второй половине дня, и в сенях он просидел час, пока выходили и заходили другие.
Спрашивали про комбата Пенькова.
Двадцать четвёртого, работая на юг, часть Воронина шла низом мимо его рубежа, и рубеж этот он видел своими глазами — и в котором часу оттуда снялись, и в каком порядке. Теперь Пенькова сняли с батальона, по нему собирали материал, и от Воронина запросили письменное объяснение с указанием срока. Отказаться было нельзя: его ждали.
Он писал на краю стола, при лампе без стекла, и фитиль коптил ему в правый рукав.
Батальон снялся около четырнадцати часов — до темноты, и никакого приказа при этом не объявляли.
Он посмотрел на строку. Этого хватало.
Он обмакнул перо и дописал: снялся не рассыпавшись, унося оружие и раненых, и хвост на дороге шёл строем и с охранением.
Бумагу подшили, дали номер и унесли.
Про Савчука и Руденко он говорил в тот же день, в комендатуре, и говорил не про справедливость.
— Они не отставшие. Они три месяца в моём подчинении.
— Приказом?
Приказа не было, и не было его потому, что зачислять было некуда: часть тогда сама числилась в формировании, и всё лето Воронин исходил из простого соображения — люди при нём, а бумаги догонят.
Он взял чистый лист и написал заявление о зачислении обоих задним числом — с четвёртого июля, с той даты, когда часть впервые вышла на юг полным составом.
Подписывал майор Гужев, начальник отделения укомплектования, — тот самый, к кому Шибанов носил свою стопку.
Гужев прочитал заявление дважды, посмотрел на дату и подписал не сразу.
— Подпишу. Только имейте в виду, товарищ капитан: у меня та же разнарядка, что у него, и закрывать мне её тоже нечем. — Он вписал под своей подписью три слова и повернул лист. — Вот так.
Под подписью стояло: «прикомандированы до особого распоряжения».
То есть до первой же разнарядки.
— И второе. — Гужев не отдавал листа. — Как вышло, что двое три месяца числились нигде? Я это отметил. С меня спросят, я отвечу вашей фамилией.
— Отвечайте.
— Отвечу. — Он отдал лист. — И вы мне будете должны. Не сегодня.
Их привезли обратно вечером тридцать первого, и Савчук положил мешок с лопатками на прежнее место, у столба, где утром сидели двое.
Кондратьев подошёл к нему в тот же вечер, у машины.
— Шатохина куда, товарищ капитан?
— В штрафную роту.
— А если бы он оружие не бросил?
Воронин не ответил.
— Карабин у меня с той недели без номера на ложе, — сказал Кондратьев. — Сбило осколком, вместе с щепой. По бумаге он за мной.
— Завтра оформим актом.
— Вот и я говорю: завтра.
Второго августа отправляли Пенькова.
Он вышел из хаты сам, в гимнастёрке со знаками различия. Орденов на ней не было: их отобрали при снятии, вместе с должностью, и решать теперь должны были в Военном совете фронта, куда его и направляли.
Шибанов накануне пытался закрыть строку коротким путём, и остановила его не доброта: этот шёл выше, а не через двор школы.
Пеньков сдал под опись оружие и полевую сумку. Ордена в описи стояли отдельной строкой, и он расписался и под ней. Потом сел в кузов полуторки, где уже сидел боец сопровождения с бумагой в планшете, и полуторка пошла на восток.
Воронин присутствовал при отправке по должности.
Он отметил время, отметил порядок и отметил, что бойца сопровождения дали одного, а машина пошла не пустой, а с попутным грузом.
За своей выпиской он поехал в госпиталь, развёрнутый в школе через две улицы, и там, ожидая в коридоре, увидел то, чего искал с двадцать четвёртого.
У сестры в приёмной лежал журнал поступления: число, час, откуда доставлен, с какого участка. Раненых везли отовсюду, и в журнале, по
