глазом.
И он приходится родственником Сьюзи – на самом деле он ее единственный сын.
После той ночи и допроса в полиции я узнала имя женщины, которую подвела, но я и подумать не могла, что услышу его снова несколько месяцев спустя.
На этот раз вместе с именем ее сына.
Все встало на свои места. Преследование, заявление о том, что мне нужно «подумать о своих грехах», и его суровые взгляды через окно бара.
Это все… моя вина.
Я впиваюсь ногтями в лямки рюкзака и застываю на месте, увидев холод в его темных глазах.
Я не могу пошевелиться.
Я хочу, но не могу.
В таких ситуациях мое тело имеет свойство сдаваться, как будто оно уже достаточно натерпелось и хочет отдохнуть.
Хотя бы немного.
Вонь, разносящаяся по переулку, не подстегивает меня бежать. Но, с другой стороны, какой в этом смысл, если он все равно вернется?
И снова.
Пока я наконец не исчезну.
Я сглатываю, чувствуя во рту привкус наждачной бумаги, пока он приближается ко мне пугающе быстрым шагом.
Он пугает.
От того, как он сложен – высокий, широкоплечий и мускулистый, – до того, как постоянно хмурится, и как его глаза постепенно темнеют. Словно глубокие карие озера, которые можно найти только в глубинах ада.
Не помогает и то, что он снова одет во все черное. Хотя сегодня на нем нет перчаток. Вены на тыльной стороне его ладоней напрягаются, когда он сжимает их, и я замечаю черное кольцо с непонятными символами на указательном пальце его левой руки, когда он сокращает расстояние между нами.
Я инстинктивно напрягаюсь и мысленно готовлюсь к удару. Не знаю, почему я жду, что он повалит меня на землю, как это делала мама, ударив меня ладонью по лицу, потому что я вызывала у нее отвращение.
Но он не замахивается.
И не бьет меня.
Его руки безвольно опущены, он останавливается в нескольких метрах от меня.
Несмотря на отсутствие прямой угрозы, я не испытываю облегчения, мое тело все равно напряжено, потому что он близко.
Я чувствую его запах.
Кожа и дерево.
Опасность и возмездие.
Все это заключено в великолепную оболочку, от которой я не могу отвести взгляд.
— Почему ты оглянулась? — спрашивает Джуд с едва скрываемым раздражением.
Как будто я его раздражаю.
Как я раньше раздражала свою маму.
Я молчу, не зная, что сказать, чтобы не разозлить его еще больше. Потому что именно так все и начинается – легкое раздражение перерастает в толчки и ругательства, а потом меня избивают и запирают в шкафу.
Я никогда не вернусь в тот шкаф. Я… не выношу шкафы.
От одной этой мысли у меня учащается дыхание, а в голове все плывет.
— Какого хрена ты не убегаешь, Вайолет? — громкий голос Джуда вырывает меня из моих зловещих мыслей, и я слегка вздрагиваю.
Ненавижу себя за то, что сразу же сдаюсь, когда кто-то кричит.
Я же не идиотка. Я понимаю, что это как-то связано со всеми теми травмами, которые мама подарила мне вместо любви, но не знаю, как от этого избавиться.
И возможно ли это.
— А какой в этом смысл? — шепчу я, глядя на свои кроссовки, на аккуратно завязанные шнурки и потрепанную белую ткань.
— Какой в этом смысл? — напористо повторяет он, подходя ближе, пока его черные ботинки не оказываются в поле моего зрения. Такие же большие и устрашающие, как и все остальное в нем.
— Да, — пожимаю я плечами. — Вряд ли я смогу от тебя убежать.
— Посмотри на меня.
Я поднимаю голову, потому что его решительный тон предполагает, что в противном случае меня ждет наказание.
И тут же жалею об этом.
Смотреть в глаза Джуду – все равно что быть затянутым в глубины мрачного леса, из которого нет выхода.
За его карими зрачками мерцают колючая ненависть и вулканическая ярость, и та отчаявшаяся часть меня, которая чувствует чужую боль раньше, чем свою собственную, на самом деле видит ее и в нем.
Она запутанная, как будто стала чем-то более темным и жестоким.
И какая-то глупая моя сторона хотела бы немного ее облегчить, чтобы ему… стало лучше.
Каким-то образом.
Как-то.
«Я могу ему помочь», кричит моя наивная сторона, зная, что моя смерть станет для него величайшим благом.
— Разве тебя, черт возьми, все равно должно останавливать то, что ты думаешь, что не сможешь убежать от меня, Вайолет? — говорит он таким, немного злым, тоном, но в то же время расстроенным.
Не понимаю, почему он злится. Разве он не этого хотел?
— Это было бы пустой тратой нашего времени, — говорю я.
— С таким настроем – точно, черт возьми.
— Не знаю, что ты хочешь от меня услышать или увидеть, — я вздыхаю. — Если я сейчас сбегу, что это изменит? Ты снова вернешься завтра или послезавтра. Я же не могу бегать или прятаться от тебя вечно.
— Нет. По крайней мере, с таким подходом, — он делает шаг вперед, и я машинально отступаю, глядя на сократившееся расстояние между нами.
— Я сказал. Посмотри на меня, — его приказ заставляет мое тело напрячься от дискомфорта и чего-то еще, что я не могу точно определить.
Я останавливаюсь, мои ногти сильнее впиваются в лямки рюкзака, рана от осколков стакана, который я уронила, когда увидела его на другой стороне улицы, пульсирует острой болью. Все, что я хочу сделать, – это дотронуться до своего запястья, но не хочу снова привлекать к нему его внимание.
— Как, черт возьми, ты так долго продержалась с таким образом мышления, а? — он наклоняет голову и смотрит на меня так, словно я какой-то сломанный механизм, который он пытается разобрать. — Ты как будто напрашиваешься на то, чтобы тебя убили.
— Если это поможет тебе отомстить, – чего ты так отчаянно желаешь, – я не против.
Что-то меняется в воздухе.
Его выражение лица, всегда искаженное яростью, на секунду смягчается. Его глаза расширяются – не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: он этого не ожидал. Затем так же быстро они сужаются до щелочек, снова становясь расчетливыми и холодными.
— Это что, какая-то тактика реверсивной психологии1?
— Хотела бы я такое уметь, — я позволяю своим губам слегка изогнуться в улыбке, но она быстро исчезает, когда он не отвечает мне тем же. Я прочищаю горло,
