зачерпнула немного мази и замерла в нерешительности, не зная, как дотронуться до алой, воспаленной кожи у него в паху и не причинить страданий. По всему выходило, что процедура не получится легкой и безболезненной.
— Придется потерпеть, — сказала я и очень нежно, очень осторожно прикоснулась скользкими от мази пальцами к уставшему достоинству пленника.
Эльф вздрогнул, и его тело окаменело еще больше. Теперь он напоминал статую. Живую и не знающую, куда себя деть от неловкости. Румянец перекинулся на его шею и растекся по груди. Кожа под моей ладонью пылала, нездоровая, лихорадочно горячая.
Осмелев, я пропустила безвольную плоть пленника сквозь кольцо влажных пальцев. Жест этот напоминал ласку, которой любовники одаривали друг друга в спешке, если не имели времени или удобного места для более искушенных игр. В ответ на мое прикосновение эльф зашипел сквозь стиснутые зубы, но не от удовольствия, к сожалению, — от боли. Подождав, я двинулась дальше, нырнула ладонью ниже, под его мягкую мужественность, и, смазывая, покатала в руке гладкую, беззащитную мошонку.
— Раздвинь ноги, пожалуйста. Мне неудобно.
На середине фразы я осеклась, испугавшись реакции на свои слова. Что, если пленник воспримет их так же резко, как и невинную просьбу приоткрыть рот? Вдруг я снова невольно разбередила его раны, подняла со дна болезненные воспоминания?
Но эльф лишь протяжно выдохнул и шире развел колени. Его рука вцепилась в покрывало и смяла ткань до белых костяшек пальцев.
Он делал это всякий раз — судорожно сжимал одеяло в кулаке, когда я прикасалась к его члену, чтобы смазать, приподнять или для удобства отвести в сторону. Мышцы на внутренней поверхности раздвинутых бедер напрягались и начинали подрагивать. На прикосновения к лобку пленник реагировал более или менее спокойно, но чем ниже опускалась моя рука, тем сильнее деревенело его тело.
Читая лечебное заклинание, я обработала травяным составом каждый сантиметр воспаленной промежности, и теперь пах эльфа блестел, густо покрытый мазью. Оставалось самое интимное и смущающее.
— Сейчас я оттяну крайнюю плоть, чтобы оголить головку. Ее тоже надо смазать.
Эльф не ответил, только ниже наклонил голову, так, что волосы окончательно закрыли белоснежной завесой его лицо.
— Должно стать легче, — сказала я, чувствуя неодолимую потребность нарушить угнетающее молчание, невыносимую тишину, ватой забившую мои уши. — Когда мазь впитается, боль уйдет.
В попытке отрешиться от происходящего эльф отвернулся, выкрутив шею до хруста в позвонках.
Двумя пальцами я аккуратно приподняла его член и отодвинула кожицу, открыв взгляду розовое навершие с маленькой дырочкой. То, что я делала, было запредельно интимным, и мое лицо вспыхнуло, а сердце забилось в груди чаще, громче, болезненнее.
Я услышала, как сглотнул эльф. Услышала треск постельного белья под его сжатыми пальцами. Увидела, как напряглись мышцы живота и раздвинутых бедер. Наверное, именно сейчас, с насильно оголенной головкой члена, пленник чувствовал себя особенно беззащитным. Когда я коснулась этой нежной округлой плоти, такой трогательно-уязвимой, выставленной напоказ, он дернулся и рвано вздохнул.
Решив не мучить несчастного, а заодно и себя, я поспешила закончить лечение. Стоило мне отстраниться, оставив в покое его мужское достоинство, эльф тут же отодвинулся и нервным движением накинул край полотенца на пах.
— Ты обещала одежду, — напомнил он, все еще пряча взгляд.
— Да, разумеется, но я должна кое о чем спросить. Сам ты вряд ли мне об этом расскажешь, — я замялась, не зная, как аккуратнее подобрать слова. — Больше ничего смазывать не надо? Я имею в виду, нет ли у тебя каких-то других повреждений? Скрытых. Тех, которые я не могу увидеть.
Я опасалась, что эльф не поймет намек, но он понял и вспыхнул до корней волос. Не думала, что можно покраснеть еще сильнее, но, похоже, мне удалось смутить пленника до крайней степени.
— Нет, — сказал он чересчур поспешно.
— Если тебе стыдно признаться...
— Нет у меня больше никаких повреждений, — зло процедил эльф и стиснул кулаки. — Ты дашь одежду или мне ходить голым, как животное?
Полная сомнений, я неодобрительно покачала головой, но не стала развивать тему. Вместо этого подошла к сундуку со своими тряпками и откинула деревянную крышку.
— Серьезно? — возмущенный эльф вскочил на ноги. Он прямо-таки кипел от негодования. — Хочешь предложить мне женское платье?
— Расслабься, красавчик.
Со смехом я превратила один из своих походных плащей в мужскую тунику, а короткий жилет — в штаны.
Сейчас оденем пленника и пойдем узнавать, что стало с его товарищем, еще одним бедолагой, которого Мерида принесла в жертву, чтобы спасти остальных диверсантов. Я вдруг подумала, что он может быть в худшем состоянии, чем спасенный мной эльф, и решила поторопиться. Вряд ли кто-то предложит страдальцу завтрак, обработает его раны заживляющей мазью, даст напиться и прикрыть наготу. Все это предстоит сделать мне.
Глава 8
— Ты пойдешь со мной? — я приглашающе распахнула полог шатра.
Мой эльф — мысленно я назвала его Ильди, в честь популярного в Сумеречных землях колючего растения с длинными и ядовитыми шипами, — оторвался от своего занятия — попыток натянуть на ноги сапоги и недоверчиво прищурил голубые глаза.
Сапоги были наколдованными, как и вся остальная одежда на пленнике: свободная туника черного цвета и штаны, то и дело сползающие с бедер. Подтягивать их приходилось каждую минуту, но эльф не жаловался, только недовольно поджимал губы. Попросить подогнать одежду по размеру было выше его достоинства.
— Куда ты меня зовешь? — спросил Ильди.
— Искать твоего спутника и вытаскивать его из беды.
— Беда уже случилась. Ты опоздала.
— Значит, не идешь? Остаешься здесь?
Эльф опустился на стул и демонстративно отвернулся в другую сторону, даже руки на груди скрестил, как бы говоря, что не сдвинется с места. Вот и ответ.
Перед уходом я все-таки заставила одежду на нем уменьшиться до нормального размера. В конце концов, Ильди был красивым мужчиной — ослепительно красивым — и мне хотелось и дальше радовать свой взгляд.
Снаружи, под пасмурным небом, отвечая легкими кивками на приветствия своих людей, я внезапно отчетлива поняла причину упрямства эльфа. Почему он наотрез отказался покинуть шатер даже для того, чтобы узнать о судьбе товарища.
Стыд. Это был стыд.
Каково ему будет идти по лагерю и на каждом шагу сталкиваться со своими насильниками? С теми, кто видел его, гордого воина, обнаженным. Кто использовал его тело для своего удовольствия. Ощущать на себе липкие взгляды
