грезить, чтобы понять спокойную воду.
Так природные стихии, огонь, вода, воздух и земля, которые долго служили философам для создания величественного образа вселенной, ныне остаются основами художественного творчества. Их воздействие на воображение может казаться отдаленным, может казаться метафорическим. И тем не менее, когда мы точно определили принадлежность произведения искусства к одной из космических стихийных сил, у нас создается впечатление, что мы открыли объединяющий принцип, который обеспечивает целостность лучших с точки зрения композиции произведений. На самом деле, если воображение художника принимает зов стихий, ему открываются природные истоки будущего творения.
Предисловие к книге Вальдемар-Жоржа «Сегал, или Мятежный ангел»[117]*
Настоящая судьба большого художника – это судьба, определяемая работой. В его жизни настает час, когда работа берет над ним власть и распоряжается его участью. Художника могут долго мучить горести и сомнения. Он может согнуться под ударами судьбы. Период подготовки, иначе говоря, безвестности, может занять годы. Но воля к творчеству не угасает, если она нашла свое горнило. И вот начинается судьба, определяемая работой. Самозабвенная созидательная работа пронизывает жизнь художника и наделяет эту жизнь достоинствами, какими обладает прямая линия. Творчество – это рост и стремление к цели. С каждым днем жизни, наполненной работой, эта непостижимая ткань, сплетенная из терпения и энтузиазма, становится всё более прочной, превращая художника в мастера.
Всецело отдаваться творчеству, в работе над каждым полотном заново осмыслять свое искусство, чтобы это новое полотно выразило самые глубины твоей души, – вот тайна творческой судьбы Симона Сегала. Вальдемар-Жорж в своем кропотливом и глубоком исследовании рассказывает о выдающихся результатах этих усилий. Свидетельство почитателя, какое я хотел бы привести в этом сжатом вступлении, – это свидетельство философа, философа, которому в жизни нравится только то, что его восхищает.
В мрачные военные годы**, когда Симон Сегал вынужден скрываться, он не выходит из своей мансарды. Он работает там, как одержимый, воссоздавая увиденное, создавая то, что жаждет увидеть. Это период ферментации, трудноотделимый от долгих предшествующих лет, когда профессия для Сегала была еще только тяжким бременем. С каким трудом дается художнику тот поворот в карьере, та глубинная революция, когда он решается стать самим собой, стать, как стали другие, презрев долгие изощренные приготовления, дикарем, дикарем от настоящей живописи, живописи, которая станет его правдой!
Но всё изменится для Сегала, когда Освобождение вернет его в мир живых. Узник мансарды побежит к морю. Вскоре суша станет для него всего лишь мысом, вершиной скалы. Истинная опора для неба – это море. Необозримый горизонт океана откроет художнику, чтó мечтает увидеть человеческий глаз. Сегал станет художником для людей, которые смотрят вдаль. Вместе с ними, ради них он увидит вселенную, которая не перестает расти. И свою неповторимую вселенную Сегал будет искать на мысе Ла Уг, на оконечности полуострова Котантен[118].
Там он найдет деревню, которая позволит ему показать нам человеческую природу людей моря, то скорбную, то неистовую. Своими красками художник расскажет нам о всех видах надежности, о надежности крыши, стены, о надежности человека. Там каждый дом, каждая лужайка, каждый загон окружены индивидуализированным морским горизонтом. И еще мы чувствуем в полотнах Сегала скрытую борьбу. Он знает, что над безмятежным пейзажем может внезапно грянуть буря. Поэтому в безмятежном пейзаже должен быть запас жесткости; в безмятежном пейзаже должны сохраниться следы первобытной дикости. Передавая этот элемент жесткости, резкости, дикости, Сегал словно бы помогает природе, которая должна сопротивляться. И с этого момента нормандская деревня Жобур[119] на мысе Ла Уг становится деревней Сегала, так же как Овер-сюр-Уаз стал местом последних страданий Ван Гога, как Таити стал родиной великого изгнанника[120].
Да, Сегал выстроил эту деревню своими полотнами. Переложил крыши, укрепил стены. Позаботился о меблировке домов, придав каждому предмету обстановки и домашней утвари поразительно индивидуальный характер. Когда буря раскалывает небо, Сегал остается у себя на кухне[121]. В порыве смирения этот художник горизонтов рисует керосинку, лохань, неправдоподобно розовый кофейник, допотопный медный кувшин. Все эти вещи он отмечает своим фирменным знаком, знаком грезы, которая повсюду видит самобытных существ; и этим существам есть что сказать, сказать что-то свое художнику-мечтателю, художнику-мыслителю. Сегал улавливает момент самобытности, возникающий у всех предметов, когда художник смотрит на них как на свое будущее произведение. Именно в такие моменты образуется тот сплав терпения и энтузиазма, который превращает мимолетное видение в долговечное произведение искусства.
Затем художник направляется в хлев. Он знает: художнику жизни полезно запечатлеть на холсте собственный бестиарий, завязать дружбу с братьями нашими меньшими. И хрюшка, и осел желают, чтобы с них написали портрет. Они так чистосердечно раскрывают перед вами свои неповторимые жизни! Если козу изобразить на фоне кормушки, она сочтет это предательством. А у Сегала козы напоминают очертания скалы. На фоне бескрайнего неба нормандские козы Сегала пощипывают клочья облаков вперемешку с колючими стеблями утесника[122].
И наконец, Сегал пишет крестьян и рыбаков, это суровые и простые люди, потому что на его полотнах они живут своей внутренней жизнью[123]. Кажется, они удивлены, что художнику захотелось запечатлеть их лица на полотне. Их глаза раскрываются еще шире, становятся еще больше. О портретах Сегала жители моей родной деревни сказали бы то, что сказали бы о мечтательном, возбужденном ребенке: «У него глаза в пол-лица». В самом деле, в портрете всё подчинено одной цели – отобразить взгляд, взгляд, который раскрывает душу до самых глубин. Всем надо пожертвовать, для того чтобы передать эту доминанту физиономии человека. Пусть другие копируют, рисуют, фотографируют; пусть они занимаются подсчетами и сравнениями, создавая портреты. Сегалу нужен взгляд, со всем, что в нем есть, всё, что может передать взгляд человека, смотрящего на вас. Во взгляде, который уловил такой художник, открывается целая перспектива глубин. Сегал не довольствуется видимостью, он хочет заглянуть в самое нутро, докопаться до какой-то давней истории человека, забывшего о сегодняшнем дне.
Однажды Симон Сегал захотел написать мой портрет. Это было в зимний день, когда я пребывал в глубокой задумчивости. Я задумался о жизни, которая, не знаю уж почему, сделала из меня философа. Задумался о делах, которые не завершил, которые нельзя было завершить. Иначе говоря, Сегал застал меня в момент меланхолии. Наверное, у меня бывают и другие моменты. Но это свидетельство моей трудной жизни. И я уверен: художник на своем языке рассказал одну из правд обо мне.
Потому что когда я всматриваюсь в портрет, написанный Симоном Сегалом в тот зимний вечер, сейчас, треть века спустя, – о изумление! о воспоминание! – в моих
