собственных глазах вижу взгляд моего отца[124].
Скульптор Анри де Варокье: человек и его судьба[125]*
Когда я пребывал в раздумье, глядя на существ из бронзы и глины, созданных Анри де Варокье, мне пришли на память строки Роберта Браунинга:
From Browning some pomegranate which, if cut deep
Down the middle,
Shows a heart within blood-tinctured of a veined humanity
(От Браунинга – гранат, который, если рассечь его
В середине,
Откроет сердце, красное от крови и с набухшими венами Человечности.)[126]
В самом деле, разве не потребность проникнуть в самую суть вещей, желание разрезать гранат посредине, чтобы увидеть, как рождается то, что окрашивает в багрянец плоды земные, – иначе говоря, разве не демон материи прельщает живописца, когда он становится лепщиком и скульптором? К восхищению цветом, который был радостью его жизни, он добавляет восхищение материей, от которого дрожат пальцы, формующие глину. У Анри де Варокье этот урок проникновения в суть дается с такой прямотой, конкретностью и искренностью, что философ не может противостоять столь эффективной педагогике. Все произведения мастера представляют собой размышления о веществе. Вещество у него показано в действии, действии, которое придает форму, в естественном изяществе, которое окрашивает в разные цвета. Есть множество доказательств, что полноценное воображение должно воображать не только цвета и формы, но еще и материю с ее изначальными возможностями. В материи кроются зародыши жизни и зародыши произведения искусства. Поиски Варокье – это, в сущности, импульсы зарождающейся жизни.
****
Но давайте пока останемся в мире поверхностей, среди ярких отблесков и пучков света, и посмотрим, каковы тональные предпочтения нашего художника, когда он выступает союзником окрашивающих сил. Если мы вглядимся в его серию «Леда»[127], то поймем, что такое миф, зародившийся в материи. Ибо Варокье и в самом деле помогал молекулярным силам окрашивания выполнять их задачу. Он заставил свет, льющийся с неба, действовать внутри материи. Он заманил солнечные лучи на пластины, где заранее разместил тщательно подготовленное бромистое или хлористое соединение золота. С помощью целой системы экранов и полупрозрачных фильтров он выстроил лабиринт света. Как не почувствовать симпатию к этому художнику, этому благожелательному кудеснику, который заставляет работать за себя солнце, к этому педантичному астрологу, который соединяет вместе золото солнечное и золото земное, золото льющихся лучей и золото, спрятанное в солях и сульфидах.
Не стоит удивляться, что свет при этом мгновенно мифологизируется. В естественной мифологии, взятой из самого сердца стихий, одновременно рождаются лебедь во всем сладострастии своей белизны и женское существо, только-только поднявшееся из земли, наполненное весенними соками. Мы находимся в начале начал, перед появлением космического яйца, которое собирает и замыкает в себе силы неба и земли. Художник показывает образы в развитии, извлекает один из другого, как бог-математик извлекает одно за другим все последствия какой-либо первозданной истины. От лебедя и Леды родится яйцо, ибо всякий великий образ мира должен отталкиваться от космического яйца. А еще брызги от любви женщины и неба разлетятся по вселенной, от их любви появятся расширяющиеся звезды, безумные планеты. В этой пылающей астрономии Анри де Варокье сотрясает небеса, населенные светилами, которые показаны в своей изначальной громадности. Он называет это автокопиями**. Да, солнце, обрабатывая материал, услужливо предоставленный человеком, само отражается в поверхности этого материала. Во многих поэтических произведениях светило, которое светит, еще и видит; для многих поэтов солнце – это око небес. И вот в автокопиях Варокье мы видим солнце, ставшее живописцем собственного света. Безмерный нарциссизм, которым завершаются в небе странные грезы Леды.
****
Но давайте сделаем еще один шаг; проследим за Анри де Варокье, когда он покидает поверхность, разделим его изумление, когда у него в руках оказывается пластичный материал, когда он ощущает пластичность в самом себе и вне самого себя. В этот момент художник признает, что модель – это больше, чем эскиз. И тут он отвергает избитые слова, отказывается от вялых синонимов обиходной речи, скатывающейся к абстракции. Он знает, что модель – это реальность, которая живет, которая могла бы жить, которая могла бы выжить. Лепщик сознает глубинный смысл метаморфоз. Для лепщика промежуточная стадия произведения – это завершенная стадия. Надо ли сохранить модель? Надо ли ее уничтожить? Надо ли, чтобы «сегодня» стало безжалостным отрицанием «вчера»? Ах! Сколько потерянных «вчера» нам хотелось бы вернуть!
Но пусть воображение с полной искренностью предастся метаморфозам – и оно тут же начнет создавать монстров, в которых таятся огромные запасы силы, неисчерпаемые источники агрессии. Вы увидите, как некоторые из них, при первых ударах стеки казавшиеся благодушными, постепенно превращаются в сплошные рога и зубы. В зародышах жизни, в изначальной грезе, которая управляет всякой жизнью, присутствует в зародыше нечто лотреамоновское. Дайте зародышам развиться, пустить ростки, и вы увидите жизнь во всём ужасе ее зверств. Возможно, художник не отважился бы закрепить столь дерзновенные формы навсегда, но поскольку речь идет лишь об одном из этапов метаморфозы, об эмбриональной стадии развития произведения искусства, человек, которому дана над моделями власть демиурга, истощит до конца силы, рожденные в глине. Целый час он живет полной жизнью, а после ощущает глубокое умиротворение. Лепка – это разновидность психоанализа***.
****
А когда для художника, грезящего другими стихиями, настает ключевой момент – даровать земле, то есть глине, которую он так любовно ласкал, освящение огнем, когда, смешав землю и воду, он ставит свое творение в печь, чтобы земля обрела в пламени свои высшие достоинства, неожиданную воздушную легкость вместе с прочностью, – тогда напряжение достигает предела. Я, бедный философ, тоже ощутил это напряжение, когда Варокье дал мне в руки голову Эдипа[128], почему-то оказавшуюся хрупкой. И я подумал о бессмертии красоты, добытой такой дорогой ценой. Сколько лет таким творениям? Человек грезит о них, как грезила бы природа. Под своей побагровевшей от огня оболочкой земля, глина, прах, смешанный с водой, еще не перестали жить стихийной жизнью. Человек, который творит на вершине долгой творческой жизни, привносит образ стихий – земли, воды, огня, воздуха – в самую драматичную человеческую жизнь.
****
В этой короткой истории о достижении силы и твердости следовало бы проследить путь Анри де Варокье до запечатления человеческого лица – то есть человеческой судьбы – в бронзе. В данном случае не нужно прибегать к иносказаниям, чтобы дать название скульптуре: она называется «Заложник»[129]. Герой предстает перед нами во всём своем величии, перед лицом враждебных сил, которым он бросает вызов, превращенный в сверхчеловека своим
