И умер он в этой самой мастерской, в феврале семьдесят третьего, — придавило, когда полез под трактор.
Я про него не вспоминал лет тридцать. Вообще. Ни разу.
— Мам, — позвал я. — А чего он говорил, когда с работы приходил?
Из кухни ответили не сразу.
— «Ну, чего у нас тут».
Я постоял ещё немного и пошёл в баню.
Глава 4
Каретка встала в пятницу, тридцатого апреля, к обеду.
Разбирали мы её, как велел Семёныч, — и он оказался прав, конечно. Один подшипник был готов: сепаратор разбит, ролики ходили как хотели. Поставили бы так — через месяц пришлось бы снимать заново, а месяц — это середина сева, самое паскудное время, чтобы лежать под гусеницей.
Подшипник Мишка добыл сам.
Вот как — я не спрашивал. Он ушёл после ужина в четверг, вернулся утром с промасленным свёртком и с очень довольной рожей, и сказал только: «Не боись, никто не хватится». Я посмотрел на свёрток, посмотрел на Мишку и решил, что в моём положении задавать вопросы — роскошь.
К обеду пятницы каретка стояла на месте, и все восемь болтов были затянуты.
А потом мы полдня ставили гусеницу.
Вот про это надо рассказать подробно, потому что я, честно говоря, сам недооценил.
В голове у меня как было? Каретка встала — накинул гусеницу, натянул, поехали. Я эту операцию видел раз двести в жизни и раз тридцать делал сам.
Только делал я её на машинах, которые стояли на гусеницах.
А мой три года просидел на голых катках, и они ушли в грунт по оси, и вокруг них наросло дерна на полторы ладони.
Копали мы час.
Двумя лопатами — я и Мишка, — а Пашка выгребал руками из-под катков, потому что лопатой там не подлезешь. Земля была плотная, слежавшаяся, вперемешку с окаменевшей смазкой, которая когда-то вытекла из уплотнений. Она отваливалась пластами и пахла.
Выкопали. Трактор просел ещё чуть-чуть, уже в яму.
— Слышь, — сказал Мишка, вытирая лоб. — А как мы его подымем?
— Домкрат где?
— Домкрат один. Он в мастерской, под «эмтэзэшкой» стоит, там коробку снимают.
— А второй?
Мишка посмотрел на меня как на приезжего.
— Какой второй.
Ну да. Один домкрат на мастерскую.
— Тогда брёвнами, — сказал я.
— Каким брёвнами?
— Вон теми.
За мастерской лежали брёвна — их привезли под мостки и не использовали. Мы взяли два, потолще, и сделали то, что делают механизаторы на всём свете, когда домкрата нет: рычаг с подкладкой.
Подняли левый борт на полторы ладони. Подложили чурбаки.
И вот тут я поймал Пашку за шиворот в первый раз — он сунулся под приподнятый борт поправлять чурбак.
— Не лезь.
— Так он же криво…
— Не лезь, я сказал. Подавай оттуда.
Он обиделся. Я не стал объяснять.
Дальше расстелили гусеницу.
Центнера три железа, если не больше, и всё это лежало в земле три года. Мы её тащили втроём, волоком, за конец, и она шла с хрустом, обрывая корни травы, проросшей сквозь звенья.
Расстелили перед трактором по прямой, звеньями как надо — внутренней стороной вверх, чтобы каткам было по чему ехать.
Пальцы я перебрал заранее, в четверг. Два были сбиты в грибок, их выбивали кувалдой через выколотку, а один засел так, что пришлось греть. Новых пальцев не было. Я поставил старые, но перевернул — они изнашиваются с одной стороны.
Потом ослабил натяжное.
Вот тут была отдельная песня. Натяжной винт направляющего колеса за три года прикипел насмерть. Я его поливал керосином, стучал, потом опять поливал. Он не шёл вообще.
— Греть, — сказал Мишка.
— Нечем.
— А в кузне?
— В кузне холодно, там с семьдесят девятого не топят.
Мишка почесал в затылке и ушёл. Вернулся минут через двадцать с паяльной лампой, откуда взял — опять не сказал.
Грели минут десять. Потом винт пошёл — со скрежетом, но пошёл. Я отвернул его до конца, и направляющее колесо ушло назад, и появился запас, без которого гусеницу не соединишь никак.
Тягач Мишка привёл сам.
Не наш — из второй бригады, «Беларусь», и договорился он за десять минут, и я даже не спросил чем.
Зацепили трос за буксирную и потащили.
И вот здесь я чуть не запорол всю работу.
Потому что тащить трактор на разложенную гусеницу надо медленно и по чуть-чуть, и всё время смотреть, как катки на неё встают. А мужик на «Беларуси» был чужой, он спешил и меня плохо слышал из-за своего дизеля.
Он дёрнул.
Трактор пошёл, катки заехали на гусеницу — и поехали дальше, к концу, потому что гусеница коротка ровно на то, чтоб её соединить, и лишнего там нет.
Передний каток дошёл до последнего звена.
— Стой! — заорал я. — Стой, стой, стой!
Мужик не услышал.
Мишка кинулся к нему через трос — я даже не успел испугаться за Мишку — и заколотил кулаком по кабине.
«Беларусь» встал.
Передний каток стоял на самом краю последнего звена, наполовину свесившись. Ещё полметра — и трактор ушёл бы катками с гусеницы на землю, и мы бы всё это выкапывали, поднимали и стелили заново.
Я постоял, подышал.
— Паш, — позвал я. — Иди сюда.
Он подошёл.
— Видишь?
— Ага.
— Вот так это и бывает. Никто не дурак, все при деле — просто двое орут, а третий за дизелем ни хрена не слышит.
— Понял.
— Ни хрена ты не понял. — Я вытер руки. — Когда тащат — стоит один человек и командует, и его команду видно рукой, а не голосом. А остальные молчат. Понял?
— Понял.
Вот это он, кажется, действительно понял.
Соединяли ещё час.
Один конец подняли на звёздочку — руками, вдвоём, и это было тяжело так, что у меня потом два дня болели предплечья. Второй протянули через направляющее колесо и поверх поддерживающих роликов, ломом, по звену за раз.
Концы свели. Не совпали — не хватало сантиметра полтора.
— Опять натяжное? — спросил Мишка.
— Оно уже до конца.
— И чего?
— Ломом.
Мы поддели гусеницу ломом и подтянули, и Пашка держал, и я загонял палец кувалдой, и он не шёл, потому что отверстия стояли не соосно.
Пришлось выбивать обратно, перецеплять и заново.
Со второго раза сел.
Потом я натягивал.
Натягивал долго и по чуть-чуть.
