никто не следит. Хоть весь растащи. Его и так уже все растащили, там половины нет. Просто в вашем случае оно на склад вернётся, а не в чужой сарай.
Это было главное.
Я ему предлагал не украсть. Я ему предлагал прибыль без риска — сделать так, чтобы то, что и без него разворуют, попало к нему в книгу и улучшило его собственную отчётность.
Кочергин долго молчал.
Потом сходил к стеллажу — не к тому, дальнему, а к ближнему, — покопался и принёс какую-то деталь, положил на стол.
— Уплотнение. — Он подтолкнул свёрток ко мне. — Одно. Больше нету, и не проси. И это ты у меня не брал.
Я взял. Это было кольцо в промасленной бумаге, новое, заводское.
Одно уплотнение из четырёх нужных. Ерунда, казалось бы.
Но я тридцать лет занимался этим ремеслом и знал, что означает первая уступка. Она означает, что человек согласился с тобой разговаривать.
— Спасибо, Пал Иваныч.
— Иди уже.
Я дошёл до двери и обернулся.
— А если каретка с того ДТ живая окажется — я вам её притащу и в книгу впишем. Договорились?
— Притащи сперва.
— Притащу.
Я вышел на крыльцо и постоял, щурясь.
Солнце уже поднялось как следует, и по двору тянулись длинные тени. От фермы шёл пар, и оттуда доносился женский крик и звяканье бидонов — первая дойка кончалась.
Одно уплотнение. И разрешение поковыряться в металлоломе, которое, если разобраться, никакое не разрешение, потому что на том остове действительно все ковырялись кому не лень.
Но было ещё кое-что. Кочергин теперь знал, что я не попрошайка. Что я прихожу с предложением.
Хороший день начинался.
Обгорелый ДТ стоял за оградкой машинного двора, в бурьяне, и было его почти не видно.
Я продрался к нему через прошлогодний репейник.
Он был страшный. Кабина выгорела дотла и стояла ржавыми рёбрами, движка не было вообще, капот кто-то отломал и унёс. Гусеницы обе на месте — их не унесёшь.
Я обошёл, присел.
И вот тут я первый раз за два дня выругался вслух и от души.
Потому что ходовая была на месте.
Вся. Обе гусеницы, все четыре каретки, катки — грязные, ржавые снаружи, но целые. Никто их не снял, потому что снять каретку — это работа на полдня с домкратом и кувалдой, а все, кто сюда лазил, приходили за тем, что откручивается быстро.
Три года. Каретка. В сорока метрах от трактора, которому она нужна.
Я сел прямо в бурьян и захохотал.
Потому что вот она, вся система, в одном флаконе. Гнидин посадил трактор и объявил его мёртвым. Бригадир не проверил. Ремонтники не полезли. Завскладом ответил «нету». Три года машина стоит без дела, а рядом, за забором, в крапиве, лежит то, что её оживит, — и никому в голову не пришло связать одно с другим.
Не воровство. Не саботаж. Просто никому не надо.
— Ты чего ржёшь?
Я обернулся.
Мишка стоял по ту сторону бурьяна с папиросой и смотрел на меня с искренним интересом.
— Каретку нашёл.
— Где?
— Вот.
Мишка полез через репейник, встал рядом, посмотрел.
— Так она ж на списанном.
— И что?
— Так он списанный.
— Миша. — Я поднялся, отряхнулся. — Он списанный три года. Его в металлолом сдадут. Вместе с кареткой, которая мне нужна сегодня.
Мишка подумал. Он думал секунд пять, честно и напряжённо, и я видел, как в нём борются два соображения: с одной стороны, брать со списанного — вроде нельзя, а с другой — а почему, собственно, нельзя.
— А не вломят? — спросил он наконец.
— Кочергин в курсе.
— Так он же сказал, что нету!
— Он сказал, что на складе нету. — Я пошёл к мастерской за инструментом. — На складе и нету. А тут — есть.
Мишка догнал меня через десять шагов.
— Слышь, Петруха. А тебе на кой это всё?
Я остановился.
Хороший вопрос, кстати. Правильный. И отвечать на него надо было аккуратно — не «чтобы поднять колхоз», не «чтобы всем показать», а так, чтобы двадцатидвухлетний тракторист Мишка Загорулько понял и поверил.
— Мне на нём работать. — Я двинулся дальше. — Всё лето. Каждый день. Ты представляешь, что такое всё лето на убитом тракторе?
— Ну.
— А я представляю. Он тебя сожрёт. Ты будешь по три раза на дню под ним лежать, ты будешь на солнце матюгаться, ты выработку не сделаешь, тебе денег не заплатят, и ещё виноват будешь. — Я двинулся дальше. — Я лучше три недели сейчас упрусь, зато потом сяду и поеду.
Мишка шёл рядом и молчал.
Потом сказал:
— Логично.
Это, кажется, было его любимое слово.
Каретку мы снимали вдвоём до самого обеда.
Это, я вам скажу, работа. Сначала надо разбить грязь, которая за годы стала камнем. Потом отпустить болты, которые прикипели намертво, — а прикипели все восемь. Потом выпрессовать ось.
Мы поливали керосином, ждали, били кувалдой через медную выколотку, снова поливали. Один болт сорвали и потом полчаса высверливали. Второй пошёл, но с таким скрежетом, что Мишка выругался и сказал, что у него зубы заболели.
Я работал и получал удовольствие.
Не в переносном смысле. Мне было физически хорошо. Спина держала, руки слушались, и когда я в третий раз занёс кувалду, до меня дошло, что я вообще не устал — вспотел, но не устал.
Мишка выдыхался быстрее меня.
Он вообще оказался хороший работник, но с браком: он не умел долбить в одну точку. Ему становилось скучно. Через двадцать минут однообразия он начинал ныть, отвлекаться, рассказывать байки и предлагать плюнуть и пойти покурить.
Я это в нём узнал сразу. У меня такой работал, Витёк, лет пять. Талантливый, всё в руках горит, а как только надо просто нудно делать одно и то же — всё, кончился человек.
Таких лечат не уговорами. Таких лечат тем, что дают им кусок, где надо думать.
— Миш, — сказал я, когда он в четвёртый раз потянулся за папиросами. — Слушай, я тут не соображу. Как думаешь, ось выбивать или прессом давить?
Мишка немедленно бросил папиросы.
— Прессом надо. — Он полез смотреть. — Только пресс в мастерской, а её туда не дотащишь.
— А если рычагом?
— Не, рычагом сорвёшь. — Он азартно завозился. — Слышь, а давай я тебе сейчас приспособу сварю? Из уголка, вот
