промасленной газете плунжерные пары и что-то смотрел на просвет, поднося к лампе.
Я остановился в двух шагах.
— Здравствуйте, Иван Семёнович.
Вот тут он обернулся. Медленно, снизу вверх, и посмотрел на меня выцветшими светлыми глазами.
И я понял, что сказал что-то не то. По имени-отчеству, полностью. Двадцатидвухлетний Петька Лыткин звал его Семёнычем, как все, и никогда в жизни не сказал бы «Иван Семёнович», потому что так его звали только председатель и агроном.
Мы смотрели друг на друга.
— Здравствуй. — Голос у него был тихий и сиплый.
— Мне семьдесят пятый отписали. Тот, что у стены. Говорят, вы его смотрели.
— Смотрел.
— И чего?
Он положил плунжер на газету. Аккуратно, отдельно от остальных.
— Ходовая. Каретку рвали. И ещё чего-то там, я не лазил.
— А почему не стали?
Семёныч помолчал. Взял ветошь, вытер пальцы — по одному, не торопясь.
— А зачем. Соберу, а его Гнидину отдадут. Или тебе. — Он поднял на меня глаза. — А ты его через месяц опять посадишь.
В мастерской стало тихо.
Я стоял и соображал, и соображалось быстро и ясно, как бывало на переговорах, когда клиент сказал что-то важное и отвечать надо прямо сейчас.
Можно было ответить: не посажу. Можно было обидеться.
— Может, и посажу, — согласился я. — Я ж не знаю, чего он умеет. Я его первый день вижу.
Семёныч моргнул.
— А чего вы там смотрели, кроме ходовой? — Я подошёл на шаг. — Клапанную крышку не открывали?
— Нет.
— И я нет. Гайки в грязи, не лазили туда. Думаю, там всё живое, просто стоял долго.
— Компрессию мерить надо, — заметил он.
— Надо. Только аккумулятора нет, крутить нечем. Я хотел сперва на ходу собрать, потом уже мерить.
Он молчал секунд десять. Потом взялся за следующий плунжер.
— Ты его вымой сперва. Ничего не увидишь, пока не вымоешь.
Всё. Разговор кончился.
Но когда я шёл обратно через мастерскую, то чувствовал спиной, что он на меня смотрит. И что мужики у верстака смотрят на него, а не на меня, и им это тоже интересно.
Потому что Семёныч ответил три раза подряд. А обычно он не отвечал вообще.
У ворот меня догнал Мишка.
— Слышь. — Мишка пристроился рядом. — А чего он тебе?
— Ничего. Сказал вымыть.
— Кого вымыть?
— Трактор, Миш. Трактор вымыть.
Мишка подумал.
— А. — Мишка покивал. — Ну да. Логично.
Я вышел на улицу и остановился.
Было часов одиннадцать. Небо прорвало окончательно, и вылезло солнце — белое, ещё не греющее, но настоящее. С крыши мастерской капало. Где-то за фермами работал трактор, и я послушал: МТЗ, и работает нормально, тянет ровно.
А у стены стоял мой покойник, весь в прошлогодней траве, с брошенной гусеницей и с лебедой из-под днища.
Мне надо было ведро, тряпки, солярка и хотя бы часа три.
Ведро нашлось за мастерской, помятое, без дужки. Ветошь дали в кузне — целый мешок, старые промасленные концы. Солярку я нацедил из бочки у ворот, куда сливали отработку и всякую дрянь, и на меня никто даже не посмотрел: солярку тут цедил кто хотел и сколько хотел, и вот это, кстати, я тоже отметил.
Потом снял фуфайку, повесил на гусеницу и полез мыть трактор.
Часа три — это я, конечно, погорячился.
Мыть его пришлось до вечера. Грязь на нём была не грязь, а слоёный пирог трёхлетней выдержки: сверху земля и листья, под ними засохшая глина с того самого Кривого лога, а под глиной — масляная короста, в которую всё это вцепилось намертво. Я драл её концами, потом железным скребком, потом опять концами с соляркой. Отмачивал, ждал, драл снова.
Руки к обеду начали гореть.
И вот тут случилась вещь, которую я, честно говоря, не ожидал.
Мне стало хорошо.
Не в смысле «приятно вспомнить молодость». А физически: спина не ныла, плечи тянули ровно, и когда я упирался и наваливался на скребок, тело отвечало полностью, без задержки и без просьб. Я работал руками уже часа четыре и не устал так, как уставал в шестьдесят восемь за сорок минут возни в собственном гараже.
К трём часам из-под коросты стал вылезать трактор.
Настоящий, серый, местами даже с остатками краски. Проступили заводские номера на корпусе. Проступила приваренная кем-то самодельная скоба на крыле — под лопату, наверное. Проступила вмятина на капоте, и я, оттирая её, вдруг понял, что вмятина старая и что я её, кажется, помню.
Он переставал быть покойником. Он становился машиной с историей.
Пацан появился часа в четыре.
Я его не заметил, пока он не заговорил.
— А он же не заводится.
Я разогнулся. Тот самый, от гаража. Стоял метрах в трёх, в отцовской телогрейке до колен, руки в рукавах.
Вблизи он оказался ещё худее, чем издали. Шея тонкая, из воротника торчит. Лицо голодное — не в смысле «есть хочет прямо сейчас», а то ровное, привычное голодное лицо, какое бывает у человека, который просто всё время ест меньше, чем ему надо.
Пашка. Точно Пашка.
— Пока не заводится, — не стал спорить я.
— Его Гнидин угробил.
— Слыхал.
Он потоптался, качнулся с пятки на носок.
— А чего вы его моете?
Я выпрямился, кинул концы в ведро.
— А ты бы стал в темноте искать чего-нибудь? В грязном сарае, без света?
Пашка подумал. Он думал всерьёз, было видно.
— Нет.
— Ну вот и я не стал.
Он обошёл трактор по кругу, посмотрел на брошенную гусеницу, потом на меня. Потом опять на гусеницу.
— Дядь Петь, а можно я посмотрю?
Дядь Петь. Мне двадцать два, ему пятнадцать, а я уже дядя. Впрочем, в моём случае это было даже слишком мягко сказано.
— Смотри. Только не смотри, а держи. — Я кивнул на ящик. — Вон ключ на семнадцать, залезь и придержи гайку сверху, а я снизу откручу.
Он метнулся так, что чуть не упал.
Мы провозились до шести. Он держал, подавал, светил фонариком в дыру, куда я не мог просунуть голову, и всё время спрашивал: а это что, а это зачем, а почему тут два. Я отвечал. Мне, честно говоря, было в кайф отвечать — я тридцать лет объяснял людям устройство железа, но объяснял покупателям, а покупателю всегда объясняешь не то, что интересно, а то, что продаётся.
Часов
