с колеями от гусениц, залитыми водой, и в каждой колее отражалось небо. По краям лежал ноздреватый снег, серый сверху и синеватый в разломе. Пахло мокрым деревом от заборов, дымом, талой водой, навозом от Бурцевых, у которых стайка прямо на улицу, и ещё чем-то неопределимо-весенним, что я потом полвека ловил в городе и никогда не находил.
У колодца стояли две бабы с коромыслами. Замолчали, когда я подошёл.
— Здрасьте, — сказал я.
— Здравствуй, Петя, — отозвалась одна очень вежливо.
Вторая ничего не сказала, только посмотрела.
Я прошёл мимо и метров через двадцать услышал, как они снова заговорили, и одна засмеялась. Не зло. Но заговорили.
Вот, значит, как. Вчера, стало быть, было что-то заметное.
Дальше шли дома, и я их узнавал и не узнавал одновременно, и это оказалось самое муторное ощущение за всё утро — хуже, чем зеркало. Потому что у Селивановых был забор. Обычный штакетник, свежий, желтоватый. А в моей памяти на этом месте лежала куча гнилья и росла крапива в человеческий рост, и дом стоял с провалившейся крышей, и это было в двухтысячных.
А сейчас забор. И герань в окне.
И у Мещеряковых на воротах жестяная звезда, красная, с облупившейся краской, — значит, Иван Артемьевич ещё жив, ему сейчас шестьдесят пять.
Я шёл по улице, на которой все были живы, и никак не мог с этим освоиться.
За мостком меня обогнал УАЗ, весь в грязи по стёкла. Прошёл лужу, не сбавляя, и меня окатило от колена до сапог.
— Ах ты ж, — выразился я.
И развеселился. Потому что это было такое родное и настоящее, что даже приятно: тебя обдал грязью председательский «козлик», и ты идёшь дальше, и это в порядке вещей.
На угоре открылось Заречное целиком.
Я остановился.
Я это село видел сто тысяч раз, но последний — года за два до смерти, когда заезжал по дороге в Ачинск просто посмотреть. Тогда там было домов сорок жилых, школа заколоченная, магазин в вагончике и кладбище, которое стало больше самого села.
А тут оно лежало живое. Дым из труб — я насчитал полсотни. Школа с флагом. Клуб с побеленным фасадом. Контора. Магазин, у которого стояли люди. Дальше фермы, четыре длинных корпуса, и от них шёл пар. Ещё дальше машинный двор, мастерская, гараж, нефтебаза с двумя цистернами на подставках.
И над всем этим стоял ровный гул: работали.
Меня, честно говоря, повело второй раз за утро. Я постоял, поморгал и пошёл вниз, к конторе, потому что понял: если сейчас начну сентиментальничать, то никуда не дойду.
У конторы висела доска почёта. Я подошёл, не удержался.
Одиннадцать фотографий под стеклом, выгоревших до желтизны, подписи гуашью. «Лучшие люди колхоза „Заря“ по итогам 1981 года». Доярка Прохорова. Доярка Сычёва. Комбайнёр Дудник — вон он, Колька, к которому меня в первой жизни на прицеп посадили, морда кирпичом, при галстуке. Шофёр Журавлёв В. — надо же, и Витька тут, чуб уложен.
И третьим в нижнем ряду — механизатор Лыткин П. С.
Фотография была позапрошлогодняя, армейская: я в форме и без улыбки, потому что нас предупредили, что улыбаться нельзя. Уши торчат.
Восемьдесят первый год. Значит, в восемьдесят первом я работал прилично. А в восемьдесят втором скис, взял убитый трактор, не справился и загремел на прицеп. Хорошая карьера: с доски почёта — на прицеп.
— Любуешься?
Я обернулся.
Мужик стоял шагах в трёх, руки в карманах телогрейки, кепка на затылке. Небольшой, крепкий, лет сорока, лицо круглое и приветливое. Очень приветливое лицо. Я его помнил.
Лобанов.
И вот тут со мной случилась странная вещь.
Я собирался — правда собирался — быть тише воды. Я себе это твёрдо сказал за картошкой. Первый день, ничего не знаю, буду кивать.
А посмотрел на эту приветливую морду и вспомнил — не головой, а как-то поперёк, животом — вспомнил всё сразу: как он мне давал наряды в самое неудобное время, как исправная техника уходила его свояку, как он ржал вместе со всеми, когда я в июне встал посреди поля с полетевшей коробкой, и как потом в сентябре, когда я пришёл проситься обратно на трактор, он сказал: «Ну а чего ты хотел, Петя, техника, она рук просит».
Мне было шестьдесят восемь лет. Я двадцать восемь лет держал контору, где ко мне приходили и не такие. Я умел с ними разговаривать.
— Любуюсь. — Я не отвёл глаз от стекла. — Хорошая доска. Только фотографии выгорели, ни хрена не видно. Стекло бы поменять, что ли.
Лобанов моргнул.
Он ждал не этого. Он ждал, что я набычусь, или буду мяться, или начну оправдываться за вчерашнее — за то самое вчерашнее, про которое я до сих пор ничего не знал.
— Ты как себя чувствуешь? — поинтересовался он.
— Нормально.
— А вчера, говорят, нехорошо было.
— Вчера было вчера. — Я повернулся к нему. — Сегодня работать.
Он смотрел на меня секунды три. Приветливость с лица не сходила, но за ней что-то тихо переставлялось.
— Ну пойдём, — решил Лобанов. — Раз работать.
Мы пошли к машинному двору.
Дорога шла мимо гаража, и там пацан лет пятнадцати мыл «газон» из шланга, хотя мыть его было бессмысленно, потому что грязь стояла везде. Пацан на нас посмотрел. Худой, в отцовской телогрейке до колен, рукава подвёрнуты.
Я на него глянул мельком и пошёл дальше, и только потом, шагов через десять, у меня в затылке зачесалось: а это ведь Пашка. Гуров. Или ещё не Пашка? Нет, Пашка, точно он, я его узнал по тому, как он держал шланг — двумя руками, крепко, как оружие.
Не помню, что с ним стало. Что-то плохое.
— Значит, так, — говорил тем временем Лобанов. — Бригада на бороновании с пятницы. Дудник, Сорокин, Мещеряков на «эмтэзэшках», Прохоров с Гнидиным на семьдесят пятых. Тебе я трактор дам.
Он сделал паузу. Я ждал.
— Семьдесят пятый, который у мастерской стоит.
Я его помнил, этот момент. Вот прямо целиком: как он это сказал, точно с той же интонацией, чуть в сторону, будто между делом, и как у меня внутри всё оборвалось, потому что тот ДТ стоял у мастерской третий год и его все звали «покойником».
В первой жизни я на этом месте вспыхнул. Сказал что-то вроде «а чего сразу я», потом матюгнулся, потом всё равно пошёл. И три недели угробил.
А
