сейчас я шёл рядом с ним и молчал, потому что у меня в голове быстро-быстро считалось.
ДТ-75. Пятьдесят девятого или шестидесятого года выпуска, движок СМД-14, если не перекидывали. Стоит три года. Что с ним может быть?
Судя по тому, что его не разбирали и не списали, а именно бросили, — там ничего смертельного. Смертельное — это гильза, это коленвал, это трещина в блоке. Такое видно сразу, и такое машину отправляет на разбор. А если трактор просто стоит и все о нём говорят «убитый», значит, там ворох мелочи, который никто не хочет разгребать. Ходовая, скорее всего. Каретки. Уплотнения потекли, масло ушло, катки съело.
Плюс за три года — аккумулятор в труху, топливо в баке скисло, форсунки закоксовались, резинки все задубели.
Работы там недели на две. Одному — на три.
— Молчишь? — Лобанов покосился на меня.
— Думаю.
— О чём?
— Есть у нас на складе каретки на семьдесят пятый?
Он остановился. Реально остановился посреди дороги и посмотрел на меня уже без всякой приветливости.
— Чего?
— Каретки. Опорные катки в сборе. Если он три года стоит, там ходовая мёртвая, я его без кареток на поле не выведу.
— Ты его сперва заведи. — Лобанов усмехнулся и пошёл дальше. — Философ.
— Заведу — приду за каретками.
— Придёшь — поговорим.
Он двинулся дальше, и я за ним, и теперь я его уже прочитал полностью.
Он не был злодеем. Я это и в первой жизни понимал, а сейчас просто увидел глазами человека, который тридцать лет нанимал и увольнял. Лобанов был обыкновенный мелкий начальник, у которого власть маленькая, а хочется, чтоб замечали. Он давал убитый трактор не из ненависти, а потому что кому-то надо было его дать, а я вчера чего-то натворил и подвернулся под руку.
С такими можно работать. С такими даже удобно, если знать, чего они боятся.
Машинный двор открылся весь сразу, и я на минуту встал.
Техники было много. МТЗ, штук восемь, синие, с ободранными капотами. Три «Кировца» — здоровые, оранжевые, как дома на колёсах. Гусеничных ДТ я насчитал девять. Два алтайских Т-4. Прицепные сеялки, бороны в штабелях, культиваторы, плуги. Дальше, за оградкой, комбайны — «Нивы», шесть или семь, носами в одну сторону, укрытые чем попало.
И всё это было живое. Оно работало, ломалось, за него ругались, его чинили матом и проволокой, но оно ходило в поле каждый год.
Во мне тихо шевельнулся тот человек, который тридцать лет торговал железом, и начал прицениваться. Автоматически, сволочь.
— Вон он. — Лобанов мотнул подбородком. — Красавец.
ДТ стоял у стены мастерской, отдельно, боком, и вокруг него росла прошлогодняя лебеда.
Я подошёл.
Смотреть на него было тяжело.
Левая гусеница была снята — просто снята и брошена рядом, в траву, и она вросла в землю, и по ней уже ходили.
А сам он на этом борту сидел в грунте.
Три года без гусеницы, на голых опорных катках. Они и ушли — по самые оси, и вокруг них наросла трава, и получилось, что трактор не стоит, а вроде как врос. Перекос на левую сторону был виден шагов с двадцати.
Кабина без стёкол с одной стороны. Капот вмятый. Из-под трактора натекло когда-то масло, и там образовалось чёрное пятно, засыпанное песком.
Он не выглядел как машина. Он выглядел как то, что раньше было машиной.
Кто-то за спиной сказал:
— О! Петруха! Тебе, что ли, покойника отписали?
Мужик шёл от мастерской, вытирая руки ветошью, — мой ровесник, тощий, чёрный от солярки, с папиросой в зубах и с той рожей, по которой сразу видно человека, у которого язык работает быстрее головы.
Мишка. Кривой Мишка, Михаил Загорулько, и кривой он не потому, что косой, а потому что левый глаз чуть уходил в сторону после того, как в детстве получил обломком лопаты.
Мишка спился. Это я помнил твёрдо. Не помнил когда — то ли в девяностых, то ли раньше, — но помнил, что умер рано и на похоронах было человек десять.
Он встал рядом и стал вместе со мной смотреть на трактор, как смотрят на покойника в гробу.
— Отписали, — подтвердил я.
— Ну, поздравляю. Он не заведётся. — Мишка сообщил это радостно, будто выиграл спор. — Тут уже трое пробовали. Гнидин пробовал, потом эти, из ремонтников, потом Семёныч смотрел, плюнул и ушёл.
— Семёныч смотрел?
— Смотрел. Постоял, послушал, как стартер крутит, и говорит: «Не буду».
Вот это была информация.
Семёныч — это было имя, при котором у меня внутри до сих пор что-то распрямлялось. Старик, механизатор, тот самый, который работал с моим отцом. В первой жизни он мне ничего особенного не сделал: не учил, не хвалил, почти не разговаривал. Просто он был, и когда он проходил мимо и молча смотрел, как ты работаешь, ты начинал работать лучше.
Я его хоронил в девяносто седьмом. Народу было много.
— А чего он сказал-то? Не буду — почему?
Мишка пожал плечами и полез за папиросой.
— А кто его знает. Он же не разговаривает.
Я обошёл трактор кругом. Медленно, как обходят машину, которую собираешься покупать.
Мишка ходил за мной и трепался, и я его слушал вполуха — про то, как в субботу в клубе городские приезжали, про то, что у Гнидина жена опять беременная, про то, что в сельпо привезли болгарские кеды, но только тридцать восьмой и сорок пятый.
А я смотрел.
Пробки радиатора нет — значит, зимой мог схватить, если воду не слили. Но патрубки целые, и на блоке трещин не видать: я присел и провёл рукой по чугуну там, где обычно рвёт. Гладко.
Аккумулятора нет вообще. Сняли.
Гусеница, снятая и брошенная, — вот она, и по звеньям видно, что пальцы вылезли с одного края. Ремонтопригодно.
Я залез на трактор и заглянул в кабину. Пахло мышами. Сиденье прогрызено, из него торчала вата. Приборка разбита, стёкол нет ни на одном приборе. Пол завален тряпками, окурками, банкой от тушёнки, и там же было гнездо.
Взялся за рычаг главной муфты, потянул. Пошёл. Туго, но пошёл. Рычаги поворота тоже ходили оба.
Спустился, откинул капот — он открылся с визгом, я его чуть не уронил.
И вот тут я минут пять просто стоял и смотрел на движок.
СМД-14. Тот самый. Четыре цилиндра, семьдесят пять лошадей. Господи, сколько я их перебрал.
Грязный, в масле
