и пыли, сверху слой прошлогодних листьев. Топливные трубки от насоса на форсунки — все четыре на месте, уже хорошо, а то их первым делом откручивают. Воздушный фильтр на месте. Генератор снят, ремней нет.
Я наклонился ниже, отгибая листья, заглянул под клапанную крышку. Она была не тронута: гайки в масле и в грязи, значит, не лазили.
И начал понимать одну штуку.
Этот трактор никто не разбирал. Ни разу. С него сняли то, что снимается легко и нужно другим, — аккумулятор, генератор, ремни, — и бросили.
Никто не смотрел, что с ним. Три года его называли покойником, и три года никто не удосужился проверить, покойник ли он.
Я разогнулся.
— Миш. — Я обтёр руки о штаны. — А чего его бросили-то? С чего началось?
Мишка задумался. Ему пришлось задуматься, и это было видно, — он полез в память, как в чужой карман.
— Да Гнидин на нём чего-то… — Он пощёлкал пальцами. — Он на нём в позапрошлом… не, в позатом году застрял на Кривом логу, весной. По уши сел. Его тягачом дёргали, дёргали. Ну и порвали чего-то. Он его дотащил сюда и бросил, а потом сказал, что там ходовая всё, конец.
— А смотрел кто-нибудь?
— Чего смотреть, если Гнидин сказал.
Я посмотрел на Мишку. Мишка посмотрел на меня.
— Понял, — кивнул я.
Сел в грязь по уши, порвал что-то в ходовой при вытаскивании, испугался, что спишут на него, объявил трактор мёртвым — и с концами. А комиссия? Какая комиссия. Списывать технику — это акт, это район, это вопросы. Проще сказать, что стоит и не мешает.
Три года.
У меня начало разогреваться в груди. Не злость даже, хуже: профессиональное раздражение человека, который полжизни ремонтировал и продавал технику и знает, во что обходится каждый день простоя.
Я снова полез под трактор — не под, а сбоку, к ходовой, где была снята гусеница.
И вот тут стало ясно.
Задняя каретка левого борта. Балансир свёрнут набок, ось выбита, и один каток висит на честном слове, а второй вообще ушёл. Уплотнение разорвано в лохмотья, из него всё вытекло сто лет назад, подшипник в труху.
Именно её и порвали, когда дёргали.
Я лёг на живот прямо в мокрую траву, наплевав на фуфайку, и просунул руку. Пощупал ось. Ось вышла из посадки, но сама целая — я её прокачал, она ходила.
То есть менять надо каретку. Одну. Ну, две — потому что вторая на том же борту наверняка тоже подсажена.
А это значит…
Я вылез, сел на землю у гусеницы и стал считать вслух, для себя:
— Каретка. Уплотнения на все четыре, они по-любому текут. Аккумулятор. Генератор с ремнями. Топливо слить, бак промыть, фильтры. Форсунки на стенд, если стенд есть. Масло везде. Гусеницу перебрать, пальцы новые. Стекло. Сиденье.
— И выкопать его, — добавил Мишка.
Я обернулся.
Он стоял и смотрел на левый борт — на катки, которые сидели в земле.
— Ну да, — согласился я. — И выкопать. И на гусеницу его загнать, а он не заводится.
— А как ты его загонишь?
— Тягачом.
Мишка подумал.
— А потом натягивать.
— А потом натягивать, — сказал я.
Мы постояли, глядя на это дело.
Мишка слушал меня с открытым ртом.
— Ты чего. — Мишка вынул папиросу изо рта. — Ты серьёзно, что ли?
— А что?
— Да ты его в жизни не соберёшь. Тут работы…
— Недели три. — Я пожал плечами. — Если каретку дадут.
— Не дадут.
— Значит, найду.
Мишка засмеялся — не обидно, а весело.
— Петруха, ты после вчерашнего головой не стукнулся?
Я открыл было рот, чтобы наконец спросить, что вчера-то было, но не успел.
От ворот мастерской раздался мат — громкий, обиженный, длинный. Двое волокли из мастерской третьего, под руки, а тот упирался ногами, и голова у него моталась. Волокли беззлобно, привычно, как выносят мусор.
— О. — Мишка оживился. — Гошку выводят.
Мужика вытащили за ворота и поставили. Он покачался, нашёл равновесие и стал кричать в сторону мастерской, что они все тут никто и что он сейчас пойдёт и всё скажет. Лет сорока пяти, худой, чёрный, лицо смятое, как старая тряпка.
— Кто это? — спросил я.
— Тюрин. Гошка. Ты чего, Гошку не знаешь?
Тюрин. Опять.
Я стоял и смотрел, как этот человек матерится в пустоту, и в голове у меня опять что-то шевельнулось, как утром, — глухо, на самом дне.
Что-то с ним будет. Или он что-то сделает.
Я потянулся за этим — и оно ушло. Просто ушло, как уходит слово, которое вертится на языке.
Гошка ещё покричал, плюнул, попал себе на сапог, посмотрел на сапог с недоумением и пошёл прочь, довольно ровно для такого состояния.
— Он мужик-то нормальный, — пояснил Мишка. — Когда трезвый. Только трезвый он редко.
— Работает где?
— На ферме числится. Кочегаром.
Я кивнул. И забыл.
Вот честно — взял и забыл, тут же, через минуту, потому что у меня перед носом стоял трактор со свёрнутой кареткой и я уже думал, где брать вторую.
А пока я поднялся, отряхнул колени и пошёл в мастерскую — искать, чем начать.
Мастерская была большая, тёмная и холодная. Внутри стояли два трактора, оба разобранные. Пахло металлом, соляркой, сваркой и почему-то хлебом. Под потолком висели лампы в сетках, половина не горела. У дальней стены верстаки, тиски, точило, в углу холодная кузня.
Народу было человек шесть, и на меня посмотрели все. Разговор не то чтобы прекратился, но провис.
— О, — протянул кто-то от верстака. — Живой.
— Живой, — согласился я.
— А вчера-то, Петь, ты давал!
И заржали. Все сразу, дружелюбно, вспоминая.
Я стоял и улыбался как дурак, потому что мне позарез надо было узнать, что я вчера делал, и было совершенно непонятно, как это спросить, не выдав себя.
И тут я увидел Семёныча.
Он сидел на ящике у дальнего верстака, спиной к нам. Я его узнал сразу, хотя он был на пятнадцать лет моложе того, каким я его помнил напоследок: широкая согнутая спина, серая кепка, из-под кепки седые волосы.
Он не обернулся на ржач. Вообще не пошевелился.
Я пошёл к нему через всю мастерскую, и мужики за спиной перестали ржать и стали смотреть.
Семёныч перебирал топливный насос: разложил на
