сорванная резьба, каждая дыра в кожухе, каждый след от кувалды, которой кто-то когда-то работал в местах, где кувалдой работать нельзя.
Но я на него смотрел и понимал: он живой.
Механизм — это как человек. Есть болезни, от которых лечат, а есть, от которых хоронят. Хоронят — это блок, коленвал, картер. Всё остальное лечится, если у тебя есть руки, время и запчасти.
Руки были. Времени навалом. А запчастей не было ни одной.
Я достал огрызок карандаша, который вчера подобрал в мастерской, и на обороте старой накладной, найденной там же, написал список. Не в голове, а на бумаге — потому что в шестьдесят восемь я твёрдо усвоил: то, что в голове, потеряется.
Список вышел на девятнадцать позиций.
Из них по-настоящему критичных — четыре: каретка, аккумулятор, генератор с ремнями, комплект уплотнений на ходовую.
Всё остальное — хотелки. Без стекла ездят. Без приборов ездят. На прогрызенном сиденье, подложив фуфайку, тоже ездят, и ещё как.
Я сложил бумажку и пошёл на склад.
Центральный склад стоял за конторой, длинный, с высоким крыльцом и железной дверью. Дверь была закрыта.
Я сел на крыльцо и стал ждать.
Мимо шли люди — на ферму, в контору, к гаражу. Некоторые здоровались, некоторые кивали, а один мужик остановился и минуты три рассказывал мне про какого-то Кольку, который вчера чего-то там, и я кивал и поддакивал, не понимая ни одного имени.
Из этого разговора я всё-таки выудил, что в воскресенье была свадьба у Сорокиных.
Ага. Свадьба. Значит, вот где я нагрузился.
Мужик ушёл, а я стал думать, что мне известно про завскладом.
Известно было мало. Фамилия — Кочергин. Или Кочерга? Нет, Кочергин, Павел… не помню. Мужик лет пятидесяти, жилистый, вечно в синем халате поверх телогрейки. И у него всё было. Вот это я помнил абсолютно точно, потому что это была местная присказка: «У Кочергина есть, только он не даст».
Он появился в семь двадцать.
Небольшой, действительно жилистый, в кепке, с портфелем — с настоящим коричневым портфелем, в котором, судя по всему, лежала еда. Увидел меня на крыльце и сразу сделал лицо.
Знаете это лицо? Такое чуть-чуть страдальческое, заранее уставшее. Лицо человека, к которому пришли просить.
— Чего тебе?
— Здравствуйте, Пал Иваныч.
Я сказал наугад. Пятьдесят на пятьдесят.
— Здорово, — буркнул он, доставая ключи, и я мысленно выдохнул. Угадал.
Он открыл замок, толкнул дверь и вошёл, и я вошёл следом, и меня накрыло запахом.
Склад пах невероятно.
Солидолом, металлом, новой резиной, деревом, брезентом. Так пахли те магазины, в которых я потом тридцать лет торговал сам, только у меня было светлее и чище, а тут стояла полутьма, и в этой полутьме на стеллажах лежало всё.
Я огляделся, пока он вешал пальто.
Подшипники в промасленной бумаге, рядами. Метизы в ящиках. Приводные ремни на крюках, как связки бубликов. Рулоны прокладочного картона. Свечи, фильтры, манжеты. В углу — гидроцилиндры. У стены штабель покрышек.
И на верхнем стеллаже, у дальней стены, под мешковиной — что-то большое, круглое и очень знакомое по форме.
Я туда даже не посмотрел второй раз. Отвёл глаза.
— Ну? — Кочергин уселся за стол, придвинул амбарную книгу. — Говори.
— Мне каретку на семьдесят пятый. Заднюю, левого борта.
Он даже головы не поднял.
— Нету.
— Совсем?
— Совсем.
Я постоял.
Вот в этом месте двадцатидвухлетний Петька Лыткин развернулся бы и ушёл. Или начал бы препираться, что вот же, я видел, вон там лежит, — и тогда бы его выгнали.
А я тридцать лет провёл по ту сторону такого же прилавка.
Я знал про Кочергина одну вещь, которую он сам про себя знал: у него не склад, у него крепость. И весь смысл его существования в том, чтобы к концу года остаток сошёлся, а если что-то ушло — чтобы было бумажкой прикрыто. Он не жадный. Он испуганный. Ему нечем отвечать за каждую железку, кроме собственной шкуры.
Значит, просить бесполезно. Просить — это просьба сделать ему хуже.
Я сел на табурет напротив.
— Пал Иваныч, у вас чай есть? Я с шести тут сижу.
Он посмотрел на меня поверх книги.
— Наглый ты стал, Лыткин.
— Замёрз я стал.
Хмыкнул. Полез в тумбочку, достал банку, кинул в кружку заварки, налил кипятку из чайника, который стоял на плитке.
Себе тоже налил.
Мы посидели молча. Я грел ладони.
— Так нету каретки-то, — сказал он уже не так сердито. — Правда нету. Фонды на ходовую в том году отоварили на сорок процентов. Всё, что было, ушло на комбайны к уборке. У меня две каретки лежат, и обе расписаны — на «Ниву» и на четвёртый номер, который в мае должен выйти.
Ага.
Две. Расписаны. Значит, есть.
— Понял. — Я отхлебнул. — А в район когда за фондами?
— В июне.
— А до июня?
— А до июня как хочешь.
Я отхлебнул чаю. Чай был жуткий, чифирного цвета, с плавающими чаинками.
— Пал Иваныч. — Я поставил кружку. — А если я вам её верну?
— Кого?
— Каретку. Не эту. Другую.
Кочергин отставил кружку.
— Ты чего мелешь?
— У нас на задах машинного двора, за оградкой, стоит списанный ДТ, шестьдесят четвёртого года. Тот, с обгоревшей кабиной.
Я это помнил. Он там стоял всё моё детство и всю мою юность, и его в конце концов сдали в металлолом году в восемьдесят шестом. Обгорелый остов, с которого лет пятнадцать все всё снимали.
— Ну стоит, — осторожно согласился Кочергин. — Он списан. Актом.
— Списан, — не стал спорить я. — А ходовая на нём осталась?
Пауза.
Я видел, как у него в голове поворачивается. Медленно, со скрипом, но поворачивается.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Смотреть надо.
— Так я посмотрю. — Я подался вперёд. — Если там каретки живые — я себе одну возьму, а вторую вам на склад приволоку. Оприходуете как снятую с металлолома. У вас остаток вырастет, и в июне на фондах сэкономите.
Тишина.
Кочергин смотрел на меня, и я видел в его глазах ровно то, что должен был видеть: он считал.
Считал не выгоду для колхоза. Он считал, не вылезет ли ему это боком.
— А кто акт подписывать будет? — спросил он.
— А зачем акт? — Я пожал плечами. — Он в металлолом списан, за ним
