Повернёшь винт — иди проверяй провис поверху, между поддерживающими роликами. Там надо сорок миллиметров, ну плюс-минус.
Перетянешь — сожрёшь пальцы и подшипники направляющего колеса. Недотянешь — она тебе соскочит на первом же крутом повороте.
И надевать ты её будешь вот так же, как сегодня. Только в поле. И в грязи.
Я выставил тридцать пять и решил, что после первого дня подтяну.
В четвёртом часу мы опустили трактор с чурбаков.
Он встал на две гусеницы, ровно, без перекоса, и это было первое, что я в нём увидел красивого.
— Ну! — Мишка отступил на шаг и полюбовался. — Красота же.
Красота была относительная. Трактор по-прежнему стоял без стёкол, с прогрызенным сиденьем и разбитой приборкой.
Но он стоял на гусеницах. И перестал быть грудой.
— Теперь топливная.
— Ой.
— Что «ой»?
— Да там дрянь одна. — Мишка сплюнул. — Соляра три года стояла, она ж скисла.
Она и правда скисла. Мы слили из бака литров сорок — вонючей бурой жижи с водой и осадком, — и я его потом ещё дважды промывал чистой соляркой, которую Мишка натаскал из бочки на четвёртой бригаде, и последний раз слитое было уже почти прозрачным.
Фильтры я вычистил и промыл. Новых не было, но старые оказались бумажные, и я их аккуратно продул и поставил обратно, зная, что это на две недели, не больше.
С форсунками возились дольше.
Их пришлось снимать, а потом искать, на чём проверить, и стенда в мастерской не было — точнее, был, но неисправный, и уже года четыре как. Пришлось делать по-дедовски: собрать форсунку с трубкой, прокачивать вручную рычагом подкачки и смотреть на факел.
Три из четырёх дали нормальный распыл. Четвёртая лила струёй.
— Распылитель кончился. — Я щёлкнул по корпусу ногтем. — Надо менять.
— Нету распылителей, — тут же сообщил Мишка. — Ни у кого.
— У Кочергина есть.
— Так он не даст.
— Даст.
Я взял форсунку и пошёл на склад.
Кочергин выслушал, посмотрел на форсунку, повертел в руках.
— Один распылитель. — Я положил форсунку на стол. — И я вам вторую каретку приволоку. Ту, что обещал. Она целая, я её вчера смотрел.
Он поставил форсунку на стол.
— Ты, Лыткин, торгуешься как цыган на ярмарке.
— Я не торгуюсь, Пал Иваныч. Я меняюсь.
— А разница?
— Разница в том, что торгуются на цену, — объяснил я, — а меняются на пользу. Вам каретка на склад — прибыль. Мне распылитель — трактор поедет. Никто внакладе.
Кочергин посмотрел на меня как-то по-новому.
Я к этому взгляду ещё вернусь, потому что это был первый раз, когда взрослый мужик в этом колхозе посмотрел на меня без снисхождения. Просто как на человека, с которым имеет смысл разговаривать.
Он молча слез с табурета, ушёл в глубину склада и вернулся с коробочкой.
— Расписывайся.
— Так вы ж говорили — не положено.
— Положено, — буркнул он. — Аварийный ремонт. Бумажка будет.
Он вписал распылитель в книгу и придвинул мне ведомость.
Я расписался и вышел на крыльцо, и мне хотелось смеяться.
Аварийный ремонт. Вот же ж. Оказывается, было можно. Просто три года никто не оформлял.
Аккумулятор мы взяли с «Беларуси», которая стояла в мастерской разобранная и до июня всё равно никуда не собиралась. Взяли с ведома завмастерской, который сначала поворчал, а потом махнул рукой: бери, только верни.
Масло я слил и залил свежее — тоже выпрошенное, тоже по мелочи, тоже с обещаниями.
Ремни Мишка приволок откуда-то в субботу утром. Генератор нашёлся в куче на задах мастерской — снятый, но рабочий, я его перебрал и продул.
И вот к полудню тридцатого апреля мы стояли перед ДТ, и делать было больше нечего.
Всё, что можно было сделать без запуска, было сделано.
— Ну чего. — Голос у Мишки сел. — Крутим?
Вокруг собралось человек восемь.
Не знаю, откуда они взялись. Я работал, никого не звал, но слух по мастерской прошёл, и мужики подтягивались по одному, как бы мимо, как бы по делу, и потом оставались.
Гнидин тоже пришёл.
Я его в первый раз увидел вблизи: мужик лет тридцати пяти, рыхлый, с мокрыми глазами, из тех, у кого вечно всё не задалось не по своей вине. Он встал позади всех и молчал, и по его лицу было видно, что он очень, очень хочет, чтобы трактор не завёлся.
Я его понимал. Если эта железка сейчас поедет, то получится, что три года она стояла из-за него.
— Крутим, — сказал я.
Залез в кабину, сел на фуфайку, брошенную поверх прогрызенного сиденья.
Проверил рычаги. Нейтраль. Подкачал топливо рычагом — раз двадцать, до упругости. Приоткрыл декомпрессор.
И повернул ключ.
Пускач затрещал.
Пускач на ДТ — это отдельный маленький бензиновый двигатель, который раскручивает большой дизель, и он у меня схватился с третьей попытки — зачихал, потом застучал, потом взвыл на своих оборотах.
Мужики за спиной загудели.
Я дал пускачу поработать, прогреться. Потом включил передачу на редукторе, и маховик пошёл, и дизель начал проворачиваться — тяжело, с натугой, выдавливая из себя трёхлетнюю спячку.
Я закрыл декомпрессор.
Он схватил на второй секунде.
Хлопнул, выбросил из трубы столб чёрного дыма — жирного, как из паровоза, — потом ещё раз, потом затрясся весь, и я поймал ручку подачи и придержал обороты, и он вышел на них, и пошёл, и загудел.
Ровно.
Я сидел в кабине и слушал, как работает СМД-14, и у меня почему-то щипало в глазах, и я списал это на дым.
Мужики орали.
Я потом много раз вспоминал этот момент — не подвиг какой-нибудь, не собрание, не драку, а вот именно это: как восемь человек посреди двора орут и хлопают друг друга по спинам оттого, что заработала железка, которую три года считали покойником.
Мишка приплясывал. Прямо приплясывал, честное слово, с папиросой в зубах.
Я поработал минуты три на средних, слушая. Стук был — из-под клапанной крышки, ровный, характерный. Зазоры. Ерунда, отрегулирую вечером. Дыма многовато, но это первый запуск после долгой стоянки, это нормально, продышится.
Заглушил.
Стало очень тихо.
— Ну ты дал, — выдохнул кто-то.
— Три года стоял, — подхватил другой. — Три года, а тут за четыре дня.
— Так его никто и не смотрел.
— А чего его смотреть, если Гнидин сказал…
И вот тут все обернулись на Гнидина.
