вставала раньше меня и уходила на кухню, и я слышал через стенку, как она там сидит одна и молчит.
Двенадцатый год. Онкология, поздно нашли. Два месяца в районной, и я ездил каждый день, потому что больше было некому.
А она стояла у стены и смеялась над чем-то, что сказала подружка.
Живая. С заколкой.
У меня сделалось горячо в горле, и я как дурак поднял руку и подёргал воротник, будто он мне жал.
Не сейчас, Петя.
Я отвернулся и пошёл искать Людку, и шёл слишком быстро, и наступил кому-то на ногу.
Людка стояла у противоположной стены, в синем платье с белым воротничком, волосы распущены.
Она увидела меня раньше, чем я её. Я понял это потому, что она успела отвернуться и уставиться куда-то в сторону сцены с ужасно независимым видом.
Медленная кончалась. Я подошёл к последним тактам.
— Ну что. — Я встал рядом. — Первый танец мой?
— Так он уже кончился, — заметила она, не глядя.
— Значит, следующий.
— Может, меня уже пригласили.
— Пригласили?
Она наконец повернулась.
— Пока нет, — призналась она, и у неё дрогнули губы.
Магнитофон щёлкнул, зашуршал, и пошла новая — тоже медленная, с саксофоном. Радист на сцене сделал важное лицо.
Я протянул руку. Она подала свою.
Танцевать я, конечно, не умел.
То есть в шестьдесят восемь лет — не умел совсем и стеснялся бы страшно. Но тут не требовалось никакого умения: медленный танец в сельском клубе восемьдесят второго года — это когда ты держишь девушку за талию, она кладёт руки тебе на плечи, и вы топчетесь на одном месте под музыку.
Зато тут требовалось другое: не терять голову.
А голову терять было от чего.
Она пахла. Не духами — хотя духи тоже были, что-то сладкое, наверное «Красная Москва», — а вот именно она, кожей, волосами, свежей тканью. И под моей ладонью была её талия, тёплая через платье, и я чувствовал, как она дышит.
Двадцать лет.
Я держал её очень осторожно, как будто она была из чего-то хрупкого. И, наверное, это сразу было заметно, потому что она подняла на меня глаза и посмотрела с любопытством.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего.
— Ты как будто боишься.
Я усмехнулся.
— Не боюсь. Просто давно не танцевал.
— Так мы с тобой в феврале танцевали.
Вот тебе раз.
Я быстро прикинул. В феврале — то есть месяца два с половиной назад, — мы, значит, уже танцевали. И, значит, между нами что-то было или почти было, а я про это ни сном ни духом.
Господи, как же неудобно жить, ничего не помня.
— В феврале я был другой.
— Какой?
— Дурак был.
Она засмеялась и на секунду прижалась лбом к моему плечу, и потом сразу отстранилась, но я успел это почувствовать.
— А сейчас поумнел?
— Стараюсь.
Мы топтались.
Мимо проплывали пары. Кто-то на нас смотрел — я чувствовал взгляды, — и вот это меня развеселило: за два дня я стал в этом селе персонажем.
— Про тебя говорят.
— Что говорят?
— Что ты трактор оживил, который уже списали. Что ты у Кочергина чего-то выпросил, а он никому не даёт. — Она чуть откинулась назад, чтобы видеть моё лицо. — И что ты трезвый ходишь.
— Это самое страшное, да?
— Это самое подозрительное, — уточнила она серьёзно.
Я захохотал.
Она смотрела на меня и улыбалась, и в этот момент я увидел то, чего в первой жизни точно не видел, а если видел, то не поверил: ей было со мной интересно.
Не «этот симпатичный». А именно интересно.
— Люд. — Я чуть отстранился. — А ты работаешь где?
Она удивилась.
— В сельпо. Ты чего, не знаешь?
— Знаю. Я не про то. Ты насовсем в сельпо?
— В смысле?
— Ну, ты там до пенсии собираешься стоять?
Она открыла рот. Закрыла.
— Странный ты вопрос задал, — выговорила она наконец.
— Почему странный?
— Потому что мне его никто никогда не задавал.
Музыка кончилась.
Мы стояли на середине зала, и я всё ещё держал её за талию, и вокруг расходились пары.
— На курсы поеду, — выпалила она вдруг, тихо и быстро. — В июне. На товароведа. В район, на три месяца.
Ага.
Вот они, курсы. В первой жизни она уехала на них — и когда вернулась, всё уже было решено без неё.
— Хорошее дело.
— Правда?
— А что, нет?
— Мамка говорит, дурь. — Людка скривилась. — Говорит, замуж надо, а не по курсам мотаться.
— Мамка ошибается.
Она посмотрела на меня очень внимательно.
— Ты правда так думаешь?
— Я тебе больше скажу. — Я отпустил её талию и отступил на шаг, потому что заиграла быстрая и мы уже начинали мешать. — Товаровед — это профессия. С профессией ты человек, а без профессии ты приложение к мужу.
И пошёл к стене.
Ушёл первым. Опять.
Витька стоял у сцены.
Он появился в дверях уже во время танца, прошёл через зал, кивая направо и налево, кому-то дал руку, кого-то хлопнул по загривку, и встал у сцены — там, где его видно отовсюду.
Высокий. Плечистый. Русый чуб уложен волосок к волоску, рубашка с закатанными по локоть рукавами, хотя в клубе не так уж и жарко было, чтобы закатывать.
Красивый, сволочь. Двадцать четыре года.
И он на меня смотрел.
Я подошёл сам.
— Здоров.
— О. — Он улыбнулся, показав зубы. — Лыткин. Наслышан.
— Про трактор?
— Про трактор. — Витька кивнул. — Молодец, честно. Я думал, ты его до июля ковырять будешь.
Я на всякий случай поискал в его лице подвох и не нашёл.
А ведь в моей памяти он проходил как «тот, кто мне вломил», и больше никак. Сорок лет одной строчкой.
— Слушай. — Витька качнулся с пятки на носок. — А ты в железках правда понимаешь?
— Правда.
— У меня карбюратор течёт. — Он мотнул головой в сторону улицы. — Посмотришь?
— Посмотрю. Только не сегодня.
— Само собой.
Мы постояли.
— Ты с Людкой танцевал, — обронил Витька.
Ага. Вот оно.
Сказано было ровно, без вызова. Просто констатация. Но я тридцать лет разговаривал с мужиками и знал, что означает такая ровность.
— Танцевал, — сказал
