У Мещеряковых горело в окне — они всегда сидели до утра, старик со старухой, и никто не знал, чем они там занимаются, — а больше нигде ни огонька.
Тихо было так, что слышно было, как в чьём-то дворе жуёт корова. Ровно, задумчиво. И у кого-то за огородами скрипел журавль колодца, хотя кому там понадобилась вода в третьем часу — непонятно.
— Люд, — сказал я. — А ты хоть спишь когда-нибудь?
— Мне к восьми.
— А встаёшь во сколько?
— В полседьмого. — Она зевнула в кулак. — А чего?
— Да ничего. Просто ты завтра будешь злая.
— Я никогда не злая.
— Все так говорят.
Мы дошли до её дома — Тихоновы жили на этой же улице, ближе к магазину, — и остановились у калитки.
Калитка была хорошая, кстати. Крепкая, на нормальных петлях, с деревянной вертушкой вместо щеколды. Я на неё посмотрел и подумал, что отец у неё, значит, мужик с руками.
Отец у неё умер. В восемьдесят девятом, что ли.
— Всё. — Людка перешла на шёпот. — Дальше не надо. Мамка проснётся.
— Понял.
— Пиджак твой.
— Оставь.
— Как оставь?
— Так. — Я сунул руки в карманы. — Вернёшь потом.
Она посмотрела на меня.
Она была не дура совершенно, эта девочка. Всё поняла за одну секунду: если пиджак остаётся у неё, значит, будет «потом», и я это сказал, не сказав.
— Ладно.
И вдруг быстро — очень быстро, испугавшись собственной наглости, — привстала на цыпочки и поцеловала меня сама.
И убежала во двор.
Я постоял у калитки, послушал, как хлопнула дверь в сенях, как что-то там стукнуло и мать её что-то спросила спросонья, и Людка ответила «сплю уже», — и пошёл домой.
Домой я шёл длинным путём.
Не потому, что романтика — просто мне не хотелось спать, вообще ни капли, и хотелось идти.
Двадцать два года, вот в чём дело. В шестьдесят восемь ты, отгуляв до трёх ночи, наутро складываешься пополам и три дня приходишь в себя. А тут я мог бы ещё раз сходить к реке и обратно, и потом на работу, и работать до вечера.
Я шёл по улице, руки в карманах, и улыбался как идиот.
Прикидывал.
Ремни надо на генератор нормальные, эти долго не проходят. Стекло в кабину — у Кочергина нет, но есть в райцентре, в «Сельхозтехнике», и надо думать, как туда попасть и с чем. Сиденье перетянуть — брезент бы найти.
И топливные фильтры. Бумажные, которые я продул, — они на две недели, не больше. Значит, к середине мая.
А середина мая — это сев.
Значит, надо до сева.
Вот об этом я и думал, идя ночью по спящему селу, — не про Людку, не про поцелуй, а про то, где к пятнадцатому мая взять два топливных фильтра.
И, честно говоря, был этим доволен. Потому что человек, который в три часа ночи после свидания думает про фильтры, — это человек, у которого всё в порядке с головой.
Дом Тюриных стоял на углу, там, где улица поворачивала к колодцу.
Обычный дом. Пятистенок, крыша шиферная, но с одного края шифер побит и заложен рубероидом. Забор целый. У калитки поленница, сложенная кое-как.
Я его прошёл бы и не заметил.
Но там кричали.
Я остановился.
Кричала женщина. Не звала на помощь — просто кричала, на одной ноте, а потом слов стало разобрать: она что-то говорила, часто и быстро, срываясь.
Потом заорал мужик.
Мат. Длинный, с оттяжкой, из тех, что идут волной и не кончаются.
Потом что-то упало.
Я стоял на дороге в темноте и слушал.
В доме напротив — у Кузнецовых — в окне на секунду шевельнулась занавеска. И опустилась обратно.
Крик продолжался. Женщина уже не кричала, а как-то подвывала, и мужик всё матерился, и что-то ещё раз упало, легко — то ли табуретка, то ли ведро.
И я, старый дурак, стоял и думал.
Думал я примерно следующее. Что лезть в чужую семью — последнее дело. Что если я сейчас перелезу через этот забор, то через минуту буду драться с пьяным мужиком в его собственном доме, и меня же и посадят. Что участковый живёт в трёх километрах, на центральной. Что у них там, наверное, и дети есть.
И ещё я думал — вот это самое поганое — что мне завтра к семи на работу.
Крик стал тише.
Потом стих совсем.
Я постоял ещё с полминуты. Тихо. Только собака где-то за огородами взлаяла и замолчала.
Ну и ладно, подумал я. Ну и слава богу.
И пошёл дальше.
Прошёл шагов двадцать — и остановился.
Обернулся.
Дом стоял тёмный. Ни одного окна не горело. Ничего не было слышно.
Тюрин, подумал я. Тюрин, Тюрин. Гошка Тюрин, кочегар. Который меня в воскресенье до крыльца дотащил и сказал матери «забирайте своё имущество».
Что-то во мне шевельнулось — глухо, на самом донышке, как шевелится больной зуб, когда на него ещё не надавили.
Я стоял и тянул за это.
Не пошло.
Ничего не пошло — просто пустое место в памяти, серая яма, и в ней где-то лежит то, что я знаю про этого человека, но достать я это не могу.
Постоял.
— А. — Я сплюнул. — Ну вас всех.
И пошёл домой.
Мать не спала.
Она сидела в кухне при свете керосинки — электричество не жгла из принципа — и штопала носок, натянув его на деревянный гриб.
— Явился, — уронила она, не поднимая головы.
— Мам, ты чего не спишь?
— А чего мне спать. — Она откусила нитку. — Сына жду.
Я сел на табурет и стал стягивать сапоги. Сапоги не шли — за ночь ноги отекли, что ли, — и я возился с ними долго и с матюгами про себя.
— Пиджак где? — спросила мать.
Вот у неё глаз. Три часа ночи, керосинка, а она сразу.
— Отдал.
— Кому?
— Мам.
Она отложила штопку.
— Тихоновой?
— Мам!
— Ага. — Мать воткнула иголку в клубок. — Тихоновой.
Я стянул наконец второй сапог и поставил оба к печке.
— Мам, — сказал я. — А Тюрины — это кто?
Она подняла голову.
— Которые?
— На углу которые. У поворота к колодцу.
— А. — Мать помолчала. — Гоша с Верой.
— Он
