я.
— Она хорошая девка.
— Хорошая.
Мы посмотрели друг на друга.
И вот в этот момент могло бы всё и кончиться миром — я это очень ясно почувствовал. Мы оба стояли на развилке, и оба могли шагнуть в любую сторону, и никакой драки бы не было.
А потом к нему подошла Рая.
Я её узнал не сразу.
Просто увидел: идёт через зал девушка, и зал под неё расступается.
Высокая. В белом плаще, который она не сняла — специально не сняла, потому что плащ был городской и такого в селе ни у кого не было. Волосы уложены. Каблуки — настоящие каблуки, на дощатом полу, среди девчонок в туфлях-лодочках.
Дочь председателя.
Рая училась в Красноярске, приезжала на праздники, и в клубе появлялась как королева на смотре войск: постоять, посмотреть, поскучать и уехать.
В первой жизни я на неё смотрел, как собака на колбасу.
Она подошла к Витьке, встала рядом — близко, но не слишком, — и оглядела меня.
— Это кто? — спросила она у Витьки, не здороваясь.
— Петька Лыткин. Механизатор.
— А. — Рая перевела взгляд обратно. — Это про тебя папа говорил?
Я насторожился.
— А что папа говорил?
— Что какой-то тракторист собрал списанный трактор, и теперь Лобанов ходит и не знает, куда его записать. — Она усмехнулась. — Забавно.
Ага, подумал я.
Значит, до председателя дошло за один день. Быстро.
Причём дошло не как «молодец парень», а как «Лобанов не знает, куда записать». То есть как административная неловкость.
— И что решили? — спросил я.
— Не знаю. — Рая пожала плечом. — Мне неинтересно.
Она это сказала специально — так, чтобы стало ясно, что разговор окончен, и что вообще-то мне полагается отойти.
И я бы отошёл, честное слово.
Но она в этот момент посмотрела на меня ещё раз. Скользнула взглядом — по лицу, по плечам, — и в этом взгляде мелькнуло то самое, что мелькает у скучающих красивых девушек, когда они видят что-то новое.
И я, старый дурак, вместо того чтобы отойти, сказал:
— А зря.
— Что зря?
— Зря неинтересно. — Я ей улыбнулся. — Хороший трактор — это семьдесят пять лошадей, которые три года стояли и никому не работали. Знаете, сколько это в деньгах?
Рая приподняла бровь.
— И сколько?
— Тысяч восемь за сезон, — брякнул я наугад, но уверенно. — Гектары, выработка, солярка. Три года по восемь. Две «Волги», между прочим.
Она смотрела на меня секунды три. А потом засмеялась — коротко, удивлённо.
— Надо же. — Рая качнула головой. — Тракторист, который считает.
— Бывает.
— Бывает, — согласилась она. — Редко.
Она оглядела меня ещё раз, уже иначе, и отвернулась к Витьке, и стала ему что-то говорить, наклонившись близко.
Я пошёл прочь.
Ох, дурак. Ну кто тебя за язык тянул с этими «Волгами».
Дальше был примерно час нормального деревенского веселья.
Играли быстрое. Пацаны танцевали, широко расставив локти. Девчонки танцевали кружком, между собой. Кто-то вышел, кто-то зашёл. У сцены двое сцепились из-за очереди к магнитофону — хотели поставить свою бобину, — их растащили, и они тут же помирились и ушли курить вместе.
Я танцевал с Людкой ещё дважды.
Второй раз она сама оказалась рядом ровно тогда, когда заиграла медленная. Просто оказалась, и посмотрела, и всё было понятно без слов.
Мы топтались, говорили ерунду, смеялись. Один раз она положила голову мне на плечо, и я стоял столбом, боясь дышать и боясь пошевелить рукой, и был в эту минуту счастлив сразу двумя своими возрастами.
Потом я вышел покурить.
На крыльце было прохладно. Мужики стояли кучками, кто-то нырял в кусты к спрятанной бутылке и возвращался бодрее. Мишка сидел на перилах и рассказывал, как он в Забайкалье видел медведя, и медведь у него с каждым разом становился больше.
Я закурил и отошёл к «Яве».
Под мотоциклом темнело пятнышко. Ну да, я так и думал. Течёт.
— Нравится? — раздалось за спиной.
Витька спустился с крыльца. Один, без компании.
— Хорошая машина, — признал я честно. — Только карбюратор перебирать надо. Игла подсаживается.
— Я знаю.
Он подошёл, встал рядом. Мы постояли, глядя на мотоцикл.
— Слушай, Лыткин. — Витька сунул руки в карманы. — Ты чего-то много стал везде успевать.
— В каком смысле?
— Во всех.
Я затянулся.
— Витя. — Я стряхнул пепел. — Ты чего хочешь-то? Говори прямо, я пойму.
Он повернулся ко мне.
— Не лезь.
— Куда?
— Куда не надо.
— Это очень конкретно, — заметил я. — Прям сразу всё понял.
Он дёрнул щекой.
Ах ты ж. Я услышал себя со стороны — ровный такой голос, спокойный, чуть насмешливый. Голос человека, который сорок лет разговаривал с молодыми и привык, что молодые слушают.
А ему двадцать четыре, и на него смотрят с крыльца двадцать человек.
— Ты кому это сейчас? — выговорил он тихо.
Мужики на крыльце замолчали.
Вот честно — мне не хотелось. Мне было совершенно не нужно драться с Витькой Журавлёвым первого мая у клуба. Мне вообще драться не хотелось: я сорок с лишним лет не дрался и последний раз бил человека году в восемьдесят четвёртом.
Но я знал, что сейчас будет.
Знал, потому что это уже было. В первой жизни — вот прямо здесь, у этого крыльца, и, кажется, тоже из-за какой-то ерунды. И тогда он мне поставил горбинку на нос, которую я потом носил сорок с лишним лет.
Я хорошо помнил, как он бьёт.
Витька был правша и бил сильно, но у него была манера: он замахивался с правой и делал короткий шаг левой ногой вперёд. Всегда. Я это помнил, потому что двадцать лет спустя видел, как он на свадьбе разнимал драку, и он всё так же делал этот шаг.
И бил он вторым.
Первым он делал финт — обманное движение левой к лицу, — чтобы человек дёрнулся, и в этот момент шёл правой.
— Витя. — Я затоптал окурок. — Не надо.
— Чего не надо?
— Драться не надо. — Я развёл руками. — Тебе завтра на работу, и мне завтра на работу.
Он шагнул ко мне.
С крыльца загудели — там уже все смотрели, и кто-то радостно сказал: «О-о-о».
— Ты, — процедил Витька, — не указывай мне.
И пошёл
