левой к лицу.
Финт.
Я отклонил голову — чуть, лениво почти, — и его кулак прошёл где-то у виска, обдав ветром. Он шагнул левой ногой, как всегда шагал, и стал заводить правую.
Правая просвистела над плечом.
А он оказался ко мне боком, вытянутый, с рукой на отлёте, и я его ударил.
Один раз. Под рёбра справа.
Кулак у меня прошёл коротко и глухо, и отдало в запястье, и я успел подумать, что бью, наверное, слабо.
Не слабо.
Витька сложился пополам, отступил на шаг и стал хватать ртом воздух, и лицо у него сделалось детское.
Стало очень тихо. Где-то за клубом лаяла собака, и было слышно, как в клубе играет музыка, приглушённая стенами.
— Вить. — Я шагнул ближе. — Дыши. Через нос дыши, отпустит.
Он поднял на меня глаза.
Я думал, там будет злость. Злости не было. Была обида — та самая, детская, у которой отняли что-то положенное по праву.
Я протянул ему руку.
Он не взял.
— Ну как хочешь. — Я убрал руку.
Он разогнулся — медленно, держась за бок, — и посмотрел на крыльцо. Там стояли человек двадцать и молчали.
Потом посмотрел на меня.
— Ты где так научился? — спросил он хрипло.
Отличный вопрос.
Действительно, где. Двадцатидвухлетний Петька Лыткин драться не умел совершенно — он умел бестолково махать руками, за что регулярно и получал.
— В армии.
— Врёшь.
— Вру, — согласился я.
И вот тут он неожиданно хмыкнул.
Прижимая бок, скривившись, — но хмыкнул.
— Ладно. — Витька поморщился. — Ладно, Лыткин.
Он взялся за мотоцикл, откатил его от крыльца и завёл со второго толчка. Мотор затрещал, потом взвыл.
— Карбюратор посмотришь? — крикнул он, перекрывая треск.
— Посмотрю!
Он кивнул и уехал.
С крыльца спустился Мишка. У него было такое лицо, будто он выиграл в лотерею.
— Петруха. — Он схватил меня за плечо. — Петруха! Ты чего это было⁈
— Ничего не было.
— Как ничего⁈ Ты его одним! Он же! Он же в прошлом году Кольку Дудника! — Мишка захлебнулся. — Ты где так научился⁈
— В армии.
— Врёшь!
— Вру.
Мужики обступили. Хлопали по спине, что-то говорили. Кто-то совал папиросу. Кто-то предлагал выпить — и вот тут я твёрдо отказался, и на меня посмотрели с уважением и с сожалением одновременно.
Я стоял в этой толпе, слушал и понимал, что за две с половиной секунды стал в этом селе другим человеком.
И ещё я потрогал переносицу.
Она была ровная.
Никакой горбинки. И не будет — по крайней мере от Витьки Журавлёва первого мая восемьдесят второго года. Сорок с лишним лет я носил на лице след одной проигранной драки, а теперь его не будет вообще.
Мелочь, а приятно.
Людка вышла на крыльцо через минуту.
Пробилась через мужиков, встала передо мной, оглядела с ног до головы, и лицо у неё было злое.
— Ты дерёшься, что ли?
— Уже нет.
— Больно?
— Мне — нет.
Она посмотрела на мои костяшки — я показал, они были целые, — и почему-то от этого разозлилась ещё больше.
— Дурак. — Она мотнула головой. — Все вы дураки. Первое мая, а они дерутся.
— Люд.
— Что?
— Пойдём отсюда, — предложил я.
Она осеклась.
— Куда?
— Куда-нибудь, — сказал я. — Тут душно, накурено и все орут. А на улице весна.
Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются два соображения: с одной стороны, надо бы обидеться и уйти, а с другой — весна, и вечер, и вот он стоит.
— Только недолго, — сдалась она наконец.
— Как скажешь.
Мы пошли вниз по улице, и клуб остался за спиной, и музыка постепенно стала тише.
А в дверях клуба, я это видел краем глаза, стояла Тонька Игнатьева в зелёном платье и смотрела нам вслед.
Глава 6
Улица шла вниз, к речке, и мы шли по ней молча.
Людка держала руки в карманах плаща и смотрела под ноги. Я тоже смотрел под ноги, потому что грязь была везде, а у неё туфли.
— Давай сюда. — Я взял её за локоть, переводя на сухое место у забора.
Она позволила себя перевести и локоть не отняла.
Так мы и пошли дальше, и я держал её под руку, и это было, если честно, лучшее, что случилось со мной за две жизни.
Клуб гудел за спиной. Потом перестал гудеть.
Стало слышно другое: где-то в конце улицы брехала собака, у Сорокиных мычала корова, и над всем этим стоял ровный весенний звук — вода. Она текла везде: в канавах, под мостками, по колеям. Апрель сходил.
— Ты правда его один собрал? — спросила Людка.
— Не один. Мишка помогал. И Пашка Гуров.
— Пашка? — Она удивилась. — Он же маленький.
— Он ключ хорошо держит.
Она хмыкнула.
— А зачем тебе это?
Второй раз за неделю мне задавали этот вопрос, и я опять не знал, как ответить коротко.
— Потому что могу, — выдал я наконец.
— И всё?
— И всё. — Я подумал. — Знаешь, как это… Вот когда ты умеешь что-то, а вокруг лежит и никто не делает. И оно тебя грызёт. Просто грызёт, и всё, и ты идёшь и делаешь, чтоб перестало.
Людка помолчала.
— У меня так с витриной, — выпалила она вдруг.
— С какой витриной?
— В сельпо. — Она смутилась. — Там банки стоят как попало. Тушёнка со сгущёнкой вперемешку, и всё пыльное. Я один раз всё переставила по-своему — по рядам, и этикетками вперёд, и протёрла. Красиво стало.
— И?
— И тётя Клава наорала, что я лезу. — Она пожала плечом. — А потом сама так делать стала.
Я засмеялся.
— Ну вот. Это оно и есть.
— Что «оно»?
— То самое. Когда грызёт.
Мы дошли до конца улицы и вышли к реке.
Речка у нас была так себе — Кулунда, вернее её приток, метров десять шириной, летом местами по колено. Но сейчас, в конце апреля, она шла полная, тяжёлая и мутная, вровень с берегами.
Мостки стояли по колено в воде.
Мы остановились.
Луны не было, но небо уже такое — майское, — когда ночь не совсем ночь:
