class="p1">Мишка подумал.
— Да постоянно.
— А тебе за это хоть раз что-нибудь было?
— Ну, наливали.
— Наливали, — повторил я. — Ты чинишь, а тебе наливают. И ты весь вечер пьяный, а машина у человека ездит. Хорошая сделка?
Мишка открыл рот.
Закрыл.
— Слышь. — Мишка почесал в затылке. — А я как-то и не думал.
К четырём часам я освободился и пошёл в клуб — искать Верку со стеклорезом.
Дорога шла мимо колодца.
И у колодца стояла Тонька.
Она набирала воду — крутила ворот, — и делала это неправильно: держалась слишком близко к оси и работала одними руками, вместо того чтобы навалиться корпусом.
Я подошёл и молча взялся за ручку.
— Ой. — Тонька дёрнулась. — Не надо, я сама.
— Сама так сама.
Я не отпустил.
Мы докрутили вдвоём, вытащили ведро, я снял его с крюка и перелил в её вёдра — оба, — и потом взял коромысло и посмотрел на неё.
Она стояла и смотрела на меня.
Девятнадцать лет. Простое лицо — я его знал тридцать лет, я знал каждую морщинку, которая на нём появится. Русые волосы под платком. Куртка, из которой она выросла, и рукава коротки.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего.
— Ты так смотришь…
— Задумался.
Я поставил коромысло к колодцу.
И тут она сказала:
— Я тебя вчера в клубе видела.
— Я тебя тоже.
— Ты с Тихоновой ушёл.
Она сказала это ровно, без обиды. Просто сообщила факт.
— Ушёл, — не стал отпираться я.
Тонька кивнула.
Она стояла и мяла в руках концы платка, и я вдруг увидел, что она нервничает так, что у неё дрожат пальцы.
— Тонь. — Я не отпускал коромысло. — Ты хотела что-то сказать?
— Нет.
— Тонь.
— Нет! — Она вскинула голову. — Я ничего не хотела. Ты сам подошёл.
— Я воды помочь.
— Вот и помог.
Она взялась за коромысло, а я его придержал.
И вот тут надо было решать.
Передо мной стояла девятнадцатилетняя девочка, которая была моей женой тридцать лет. Которая снимала пенку с варенья в блюдце и била меня по руке, когда я эту пенку таскал. Которая в районной больнице, за четыре дня до конца, сказала мне: «Ты бы хоть раз со мной поговорил как следует, Петя».
Она сейчас в меня влюблена. Стоит и ждёт знака.
В первой жизни я его дал. От скуки, в июле, когда Людка уехала на курсы, а Тонька была рядом и смотрела вот такими глазами.
— Тонь.
— Что?
— Ничего. — Я убрал руку с коромысла. — Пойдём, донесу.
— Не надо!
— Тяжело же.
— Не надо, я сама! — Она почти выкрикнула это. — Что ты со мной как с маленькой!
И пошла.
Пошла с полными вёдрами, быстро, расплёскивая воду, и коромысло у неё гуляло на плече, и было видно, что ей действительно тяжело.
Я стоял у колодца и смотрел ей вслед.
Ну вот. Не сделал.
И меня накрыло такой тоской, какой я совершенно не ожидал.
Я ведь не её спас и не себя. Я вычеркнул тридцать лет, которые ещё не случились, и теперь у неё будет какая-то другая жизнь, а какая — я не знаю. Может, лучше. Может, хуже.
И сына не будет.
Того самого, который родился бы в декабре. Который потом уехал в Красноярск и звонил на праздники, и последний раз мы с ним говорили в августе, и я, кажется, сказал ему что-то раздражённое про то, что он редко приезжает.
Не будет вообще. Нигде.
Я сел на сруб колодца и закурил.
Вот этого я не продумал, когда с таким удовольствием решал не повторять первую жизнь. Отказаться от плохого — не бесплатно. Вместе с плохим уходит всё остальное.
Я докурил, затоптал окурок и пошёл в клуб.
Верка в клубе нашлась.
Верка оказалась бабой лет тридцати пяти, здоровой, громкой и с той особой властностью, какая бывает у людей, отвечающих за помещение. Клуб был её. Она в нём царствовала, и всякий, кто входил, автоматически становился нарушителем.
— Стеклорез? — Верка уперла руки в бока. — Ага. Щас.
— Так дадите?
— Не дам.
— А чего?
— А того, что мне его в прошлом годе Кузнецов брал и вернул тупой. — Она уперла руки в бока. — Я его точила потом у Семёныча, а Семёныч ругался.
Я подумал.
— А у вас проигрыватель работает?
Верка сощурилась.
— Не работает.
— Давно?
— С Нового года.
— А что с ним?
— А я знаю? — Она развела руками. — Гудит и не крутит. Мы в район писали, они говорят — везите. А как я его повезу, он вон какой.
Проигрыватель стоял в углу сцены, накрытый скатертью, — здоровая радиола «Ригонда» в деревянном корпусе, вещь по тем временам основательная и дорогая.
Я его открыл, посмотрел, покрутил диск рукой. Диск шёл туго.
— Пассик.
— Чего?
— Ремешок. Он резиновый, растянулся. — Я показал. — Вот, видите, он на шкиве проскальзывает. Двигатель крутит, а диск не идёт.
Верка наклонилась и стала смотреть.
— И чего?
— И того, что новый нужен.
— А где ж я его возьму?
— Нигде, — признал я честно. — В районе только. Но можно временно.
Я снял пассик, растянул его на пальцах, посмотрел на просвет. Резина была старая, задубевшая, с одной стороны залоснилась.
— Ножницы есть?
Ножницы нашлись. Я обрезал пассик, укоротив миллиметров на пятнадцать, и склеил внахлёст резиновым клеем, который Верка притащила из подсобки — он там лежал с велосипедной аптечкой, ссохшийся до состояния камня, но в тюбике на дне что-то ещё оставалось.
Держать надо было минут двадцать. Я держал, зажав пальцами.
Верка стояла над душой.
— А оно будет?
— Будет. Месяца на три.
— А потом?
— А потом привезёте из района нормальный. Я вам напишу, какой.
Когда я поставил укороченный пассик на место и включил, диск пошёл. Ровно, с правильной скоростью — я проверил на слух, поставив пластинку, которая тут же валялась, какие-то песни в исполнении хора.
Хор запел.
Верка всплеснула руками.
— Ой! — Верка всплеснула руками ещё раз. — Ой, батюшки!
— Работает.
— Так у нас же танцы! — Она развернулась ко мне всем корпусом. — Мы ж
