порожняком таскать. Восемнадцать надо.
— Восемнадцать у Дудника.
— А у Дудника «эмтэзэшка», ему восемнадцать не потянуть. — Я говорил ровно, глядя ему в переносицу. — Он с ними на подъёме встанет и будет ждать, пока его дёрнут. Я его в прошлом году видел.
Никакого прошлого года я, конечно, не видел. Но звучало убедительно.
Лобанов молчал секунды три.
Вокруг стояло человек двадцать, и все слушали, и все были не про обиду, а про сцепку.
— Возьми пятнадцать, — выговорил он наконец.
— Пятнадцать возьму.
Он захлопнул книжку.
Пятнадцать звеньев — это, между прочим, была победа.
Не потому что три лишних звена что-то решали, а потому что это была первая вещь, которую Лобанов сделал не по-своему.
Мишка догнал меня у машинного двора.
— Слышь. Ты как это?
— Что «как»?
— Ну вот это. — Он изобразил рукой что-то неопределённое. — Он тебе Кривой лог, а ты ему — бороны.
— А что я должен был?
— Ну… — Мишка задумался. — Обычно орут.
— И что, помогает?
— Не.
— Ну вот.
Мы шли по двору.
— Миш. Ты с ним когда-нибудь спорил?
— Сто раз.
— И как?
— Да никак. — Мишка сплюнул. — Он тебе улыбнётся, а потом ты месяц на самой дальней делянке.
— А про технику с ним спорил?
Мишка подумал.
— Не.
— Ну и не спорь про своё место в бригаде. Про места он всё знает, он на этом сидит. А про сцепку ни хрена не знает. Про сцепку с ним спорить безопасно.
Мишка остановился посреди двора.
— Слышь. — Мишка сощурился. — А ты откуда такой умный?
— Из деревни.
— Не, серьёзно.
Я посмотрел на него.
Он был не дурак совершенно и второй день ходил вокруг меня кругами.
— Миш. Я в апреле чуть не помер.
Он остановился.
— Как помер?
— Так. — Я пожал плечами. — Пришёл со свадьбы, лёг и подумал, что вот так и живу. И как-то мне это разонравилось.
Это была чистая правда, между прочим. Просто не вся.
Мишка постоял, переваривая.
— Ну ты даёшь, — протянул он уважительно. — Философ.
И отстал.
На Кривой лог я выехал в семь.
Восемь километров на ДТ с пятнадцатью звеньями — это час. Гусеничный быстро не ходит, он ходит уверенно.
И вот этот час был лучшим в моей второй жизни.
Земля лежала слева и справа, подсохшая сверху, и парила. Жаворонков было столько, что звенело в ушах. Один висел прямо над капотом и никак не отставал, и я минут десять ехал и на него смотрел, вместо того чтобы смотреть на дорогу.
Стекло я вставил накануне. Кривое, резал сам, один угол сколол, Мишка ржал. Но оно было.
Двигатель работал ровно.
Это, знаете, такая штука, которую человеку не из железа не объяснишь. Сидишь и слушаешь машину, которую сам собрал. Она гудит, а ты про неё всё знаешь: и что вон там подтекает, и что подшипник до осени, а дальше менять, и что масло в четверг посмотреть.
Не чужая. Своя.
Я довёл её до участка, развернулся, зацепил бороны и пошёл первый гон.
К обеду я закрыл двадцать один гектар.
Это была хорошая выработка. Не рекорд — рекорды на бороновании ставят на «Кировцах», у которых ширина захвата вдвое, — но для семьдесят пятого хорошая, крепкая выработка.
Причём я не гнал.
Я вообще не собирался ничего доказывать в первый день. Просто у меня трактор шёл ровно, не перегревался, не глох на развороте, и мне не приходилось каждые сорок минут вылезать и что-нибудь подтягивать.
А остальные вылезали.
Я это видел с моего участка: на соседнем поле работал Гнидин, и он за утро вставал трижды. Один раз надолго, минут на сорок — что-то у него было с гидравликой, он ковырялся, потом ездил куда-то, потом опять ковырялся.
К обеду на дальнем встал Мещеряков — совсем встал, и за ним поехал тягач.
Я обедал, сидя на гусенице.
Мать дала с собой хлеб, сало, два яйца и бутылку молока, заткнутую газетной пробкой. Я всё это съел с таким аппетитом, какого не помнил уже лет тридцать, и потом ещё минут пятнадцать сидел, курил и смотрел на поле.
Поле было хорошее.
Я не агроном, конечно, но тридцать лет наслушался от фермеров, которым продавал железо, — они мужики обстоятельные и любят объяснять покупателю, зачем им твоя борона. Суглинок тяжёлый, но структура живая, и влагу держит.
Такое поле должно давать центнеров двадцать пять.
Давало двенадцать.
Журнал завёлся сам собой, вечером, и вообще случайно.
Я поставил трактор на дворе, полез глянуть на ночь — подтекает правая гидролиния. По капле.
И стою как дурак и вспоминаю: а вчера текло?
Не помню.
А позавчера?
Тоже не помню.
Вот это и разозлило. Память ведь врёт. Всегда врёт, и главное — с уверенностью: тебе кажется, что помнишь, ты даже спорить готов, а там каша из трёх дней.
У меня склад был на четыре тысячи позиций. И правило: если чего-то нет в компьютере — значит, нет вообще. Не «Витя вроде брал», не «я помню, привозили». Только запись.
Тетрадь нашлась в мастерской. Общая, в клеточку, без обложки; кто-то в ней вёл какие-то столбики и бросил на середине.
Я вырвал исписанное, сел на верстак и расчертил.
«5 мая. Боронование, Кривой лог, 21 га. Гидролиния правая — течь, капля в минуту. Подтянул. Проверить 6-го».
Три строчки.
Ржали над этой тетрадкой недели две.
Первым заржал Мишка.
— Ты чего это? — Он заглянул через плечо. — Ты пишешь?
— Пишу.
— Про что?
— Про трактор.
Мишка захохотал так, что сбежались.
— Мужики! — заорал он. — Мужики, идите сюда! Петруха трактору письма пишет!
Собралось человек пять. Тетрадку отобрали, передавали из рук в руки, читали вслух с выражением.
— «Гидролиния правая, течь, капля в минуту», — выводил Дудник, страшно веселясь. — Капля! В минуту! Петь, ты её что, с секундомером считал?
— Считал.
— Да ну?
— Ну а как. — Я забрал тетрадь. — Капля в минуту — это литр в неделю.
— Да ладно.
— Посчитай.
Дудник посчитать не смог, но виду не подал.
— Ну литр. И чё?
— А то, что литр масла — это рубль с чем-то. Не помню сколько. — Я и правда не помнил, цены восемьдесят второго
