я почти сразу понял, что там подшипник вторичного вала. Разбирать надо, а разбирать в мае, перед севом, — самоубийство.
— Коль. — Я вылез, вытирая руки. — Плохие новости.
— Ну?
— Подшипник. Разбирать надо.
Сорокин помрачнел.
— А до осени?
— До осени доездишь. — Я показал на кожух. — Только на второй не работай. На третьей и на первой ходи, а вторую вообще не трогай. И масло проверяй каждый день, а то он там металлом сыплет.
— А если тронуть?
— Если тронуть — до июля. Потом развалится, и полетит всё.
Сорокин почесал в затылке.
— Понял.
Сорокин полез в дом и вынес поллитровку.
Я взял.
Пить я её не собирался — я вообще в этой жизни решил почти не пить, потому что в первой на этом деле подрастерял немало. Но не взять было нельзя: сам назначил цену.
Сунул бутылку в карман телогрейки и пошёл домой.
А в понедельник вечером пришёл Гуров.
Пришёл в семь, как договорились, и — вот это было главное — пришёл трезвый. Не то чтобы свежий: лицо серое, руки подрагивали. Но трезвый.
И Пашку привёл.
Мы растопили горн. Горн не топили года полтора, и он дымил, и тяга не шла, пока Гуров не полез рукой в дымоход и не выгреб оттуда птичье гнездо вместе с половиной кирпича.
— Вот. — Он показал кирпич. — Хозяева.
Дальше я на два часа перестал существовать.
Потому что тут работал он, а я подавал.
Он сначала долго смотрел на оторванное ухо кронштейна — трогал пальцами, ковырял ногтем, зачем-то нюхал. Потом буркнул: «Литьё, серый чугун, я так и думал». Потом заставил меня зачищать площадку до блеска, и когда я зачистил, посмотрел и сказал зачищать ещё.
Потом он грел.
Грел долго, минут сорок, постепенно, поворачивая деталь щипцами и глядя на цвет. Пашка качал мех — я показал ему, как, и он потом качал не отрываясь, серьёзный, как на экзамене.
— Рано варить. — Гуров повернул деталь щипцами. — Пусть возьмёт.
— А как поймёте?
— По цвету.
— А если ошибётесь?
Он посмотрел на меня почти с жалостью.
— Не ошибусь.
И не ошибся.
Варил он красиво. Я в сварке понимаю средне — так, на уровне «прихватить и не отвалится», — а он вёл шов ровно, с проваром, и накладку посадил так, что она легла как родная, без зазора.
Закончив, он не бросил деталь остывать, а обложил её чем-то, что притащил Пашка, и сказал, что до утра пусть стоит в тепле, а завтра будет как новая.
— А зачем в тепле? — спросил Пашка.
— Чтоб не лопнула. — Гуров обкладывал деталь тряпьём. — Чугун быстрого не любит. Ты его быстро остудишь — он тебе весь шов по краю и порвёт.
Пашка кивнул.
Он смотрел на отца, и на лице у него было такое, что я отвернулся.
Я расплатился, как обещал. Пять рублей — по тем деньгам за два часа работы это было прилично, даже щедро.
Гуров взял, повертел бумажку, сунул в карман.
— Ну. — Он сунул бумажку в карман. — Пойду.
— Степан Егорыч.
— А?
— У меня ещё будет. — Я не смотрел на него. — Не сегодня. Через неделю, две. Кузов у прицепа варить, там дыра.
Он постоял.
— Ну. — Он потоптался. — Позовёшь.
И ушёл.
Пашка задержался — собирал инструмент, хотя я его не просил.
— Дядь Петь.
— М?
— А он два часа не пил.
Я разогнулся.
Пацан стоял с ключом в руках и смотрел в сторону, и уши у него горели.
— Знаю.
— Он давно так не…
— Паш.
— Что?
— Иди домой. — Я забрал у него ключ. — Поздно.
Он ушёл.
Я потушил свет в мастерской, закрыл ворота и постоял немного во дворе.
Кронштейн лежал в тепле, обложенный тряпьём и песком, и остывал медленно, как положено.
Дома мать увидела бутылку в кармане телогрейки и подняла брови.
— Это что?
— Заработал.
— За что?
— Коробку смотрел Сорокину.
Мать взяла бутылку, повертела и поставила в шкаф.
— Пить будешь?
— Не.
— А чего взял?
— Пусть стоит. — Я пожал плечами. — Пригодится.
Она посмотрела на меня, и я увидел, что она хочет что-то сказать, и не говорит.
— Мам?
— Ничего. — Она отвернулась к печке. — Ничего, Петя. Просто отец так же говорил.
— Как?
— «Пусть стоит, пригодится». — Она загремела заслонкой. — У него в шкафу три года бутылка стояла. Он её на свои поминки и оставил, получается.
Я сидел за столом и молчал.
— Ешь давай.
Глава 8
Наряд давали в шесть утра, у конторы, под навесом.
Мужики подтягивались, курили, переминались. Лобанов стоял у столба с записной книжкой и раздавал.
— Дудник — на дальнее, за логом. Мещеряков — туда же, вторым. Сорокин…
Сорокин выдвинулся.
— Сорокин, ты на Сухом бугре.
— На Сухом? — Сорокин помрачнел. — А я ж туда на второй не заеду.
— А чего на второй?
— Так там подъём.
— Ну на первой заедешь.
— На первой я до вечера ползти буду.
Лобанов поднял глаза от книжки.
— Коля. — Лобанов улыбнулся. — Ты бороновать едешь или со мной разговаривать?
Мужики хмыкнули. Сорокин посопел и отошёл.
Я стоял и смотрел.
Ни разу не слышал, чтобы он орал. Всегда вот так, вполголоса, при всех — и человек уже на ступеньку ниже, чем стоял. А придраться не к чему, тебе же вежливо ответили.
— Лыткин, — уронил Лобанов, не глядя в книжку.
— Здесь.
— На Кривой лог.
Кто-то за спиной коротко присвистнул.
Кривой лог. Тот самый, где Гнидин три года назад сел по уши. Восемь вёрст от усадьбы, подъезд паршивый, а в низине вода стоит до июня.
Лобанов ждал вопроса. Он приготовил ответ, я это видел по лицу, и ответ у него был хороший — наверняка что-нибудь про то, кто на что учился.
А я не спросил.
— Бороны какие? — спросил я вместо этого.
— Что?
— Бороны, говорю, какие дадите? Зубовые или сетчатые?
Лобанов моргнул.
— Зубовые.
— Сколько звеньев?
— Двенадцать.
— Мало. — Я прикинул. — На семьдесят пятый двенадцать — это я полдня буду
