у меня в голове держались плохо. — Плюс достать его надо. А если ты его вовремя не долил и у тебя насос схватило…
— Ну?
— Ну и стоишь неделю.
Мужики притихли.
— Так это. — Кто-то поскрёб в затылке. — Всё равно ж не запомнишь.
— А я и не запоминаю. — Я показал тетрадь. — Я записываю.
Мишка отобрал её опять, полистал.
— Слышь. — Мишка полистал ещё. — А если её потерять?
— А ты не теряй.
Ржать перестали, но подкалывать не перестали. Недели две мне при каждом удобном случае предлагали записать что-нибудь в тетрадочку. Особенно старался Гнидин — он вообще после той истории с кареткой держался ко мне поближе и подхалимничал, и это было противно, но полезно.
А потом случилось интересное.
Числа десятого мая ко мне подошёл Мещеряков — тот самый, который вставал на дальнем, — и спросил, нет ли у меня лишней тетрадки.
— Есть. А зачем?
— Да так. — Он помялся. — Я вот думаю… у меня движок греется. И я не пойму, когда началось. То ли на прошлой неделе, то ли раньше.
Я отдал ему тетрадь.
А ещё через день у меня встал Гнидин.
То есть не у меня, а вообще — но встал он на моём поле, куда его перекинули после обеда, и встал капитально: заглох и не завёлся.
Я подъехал.
Он ковырялся в топливной, весь чёрный, и матерился.
— Не подаёт, — сказал он, увидев меня. — Ни хрена не подаёт. Я уже и фильтр продул, и трубки скидывал.
— Бак смотрел?
— В баке полно.
— А отстойник?
Гнидин посмотрел на меня.
— Какой отстойник?
Я слез, открыл тетрадь — она у меня лежала в кабине, в целлофане, — и нашёл запись от третьего мая.
«Слил отстойник. Воды грамм двести. Откуда — не понял. Проверить через неделю».
— Вот, — показал я. — У меня третьего было двести грамм воды в баке. Я слил. Ты когда последний раз сливал?
— Да я вообще… — Гнидин заморгал. — А зачем?
— А затем, что вода тяжелее солярки, она внизу собирается. И на неровном ходу её подхватывает и гонит в насос.
Мы слили его отстойник.
Оттуда пошла ржавая жижа — не двести грамм, а с литр, наверное, — и Гнидин смотрел на это, приоткрыв рот.
— Откуда это⁈
— Да из бочки, откуда. — Я закрутил пробку. — Она у нас под открытым небом стоит. По стенкам конденсат, плюс через горловину заливает.
— Так а чего ж нам её…
— А ничего. Сливать надо. Раз в неделю, пробкой снизу. Полминуты.
Мы прокачали ему систему, и трактор завёлся с третьей попытки.
Гнидин стоял и вытирал руки.
— Слышь, Петь, — сказал он. — А ты это… запиши мне, что ли. Ну, что когда делать.
Я записал ему на листке из тетради: слить отстойник, продуть фильтр, проверить масло, подтянуть то-то и то-то. Восемь пунктов.
Он сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман.
А через три дня, когда я приехал на стан, увидел этот листок приколотым к стенке вагончика.
Кто-то приколол. Не он — он бы не стал.
И под ним кто-то химическим карандашом дописал девятым пунктом: «Не пить за рулём».
Через неделю тетрадки вели трое. Через месяц — половина бригады, и Лобанов на планёрке зачем-то говорил про «инициативу товарища Лыткина», как будто это была его инициатива.
Но это всё было потом.
А шестого мая, на второй день боронования, к вечеру на бригаду приехала Зина.
Я в это время лежал под трактором.
Услышал сначала машину — председательский УАЗ, — потом голоса. Вылез, вытер руки.
У вагончика стояла женщина с папкой.
Лет тридцати с небольшим. Невысокая, плотная, в тёмной юбке и в куртке, накинутой поверх кофты. Волосы забраны назад. Ничего особенного, если по первому взгляду.
Но она стояла посреди грязного полевого стана и делала вид, что ей тут нормально, — а на ногах у неё были городские туфли, и она в них уже влезла по щиколотку.
— Кто закрывает наряды? — спросила она.
— Учётчик, — отозвался Дудник. — А он уехал.
— Куда?
— В усадьбу.
Она открыла папку.
— Хорошо. Тогда сами. Дудник?
— Ну я.
— За вчера сколько?
— Восемнадцать.
Она записала.
— Мещеряков?
— Четырнадцать, — повинился Мещеряков. — Я вставал.
— Сорокин?
— Шестнадцать.
Она дошла до меня.
— Лыткин?
— Двадцать один.
Ручка остановилась.
Зина подняла голову.
— Сколько?
— Двадцать один.
— За смену?
— За смену.
Она посмотрела на меня, потом на трактор, потом опять на меня.
— Это ДТ-семьдесят пятый?
— Он.
— С какими боронами?
— Пятнадцать звеньев зубовых.
Зина помолчала. Губы у неё шевельнулись — она считала.
— На пятнадцати звеньях… захват двенадцать, скорость семь… — Она смотрела мимо меня, в сторону поля. — Двадцать три должно быть. За десять часов хода.
— Двадцать один.
— Вот и я про то. Значит, часа полтора стояли.
— Час двадцать. — Я не стал спорить. — Разворотов много, участок кривой. И заправлялся.
— Заправлялись в поле?
— Из бочки. Мне бочку привозят.
— Кто?
— Мишка возит.
Зина что-то пометила в папке.
— А расход какой? — спросила она.
И вот тут я понял, что она меня проверяет.
Не подозревает. Именно проверяет — как проверяют человека, который сказал что-то неожиданное и надо понять, случайно или нет.
— На гектар или на смену? — уточнил я.
Она подняла бровь.
— На гектар.
— Литров восемь с половиной. Может, девять.
— А норма?
— Норма одиннадцать.
— Почему у вас меньше?
— Потому что двигатель отрегулирован. — Я загнул палец. — Форсунки чистые, зазоры выставлены, воздушный фильтр не забит. И я на низких оборотах не таскаю.
Зина закрыла папку.
Она смотрела на меня секунды четыре, и я стоял и смотрел в ответ, и мужики вокруг молчали и ничего не понимали.
— Как вас по отчеству? — спросила она.
— Сергеевич.
Она моргнула.
— Простите. Вы моложе выглядите.
— Я и есть моложе. — Я вытер ладонь о штаны. — Двадцать два.
— Двадцать два, — повторила Зина.
Потом кивнула сама себе, повернулась и пошла к машине. Прошла шагов пять, остановилась и обернулась.
— Лыткин.
— Да?
