Двадцать.
— В неделю?
Мишка помолчал.
— В неделю.
— Кому?
— Тебе-то что?
— Мне интересно.
Он сплюнул.
— Никому. Себе.
— Двадцать литров солярки в неделю себе? — Я оглядел его. — У тебя мотоцикл дизельный, что ли?
— Я продаю. — Мишка вздёрнул подбородок. — Продаю, понял? По рублю за литр. Двадцать рублей в неделю. И не смотри на меня так.
— Я никак не смотрю.
— Смотришь!
Он был на взводе. Он ждал, что я сейчас начну его стыдить, и заранее злился.
— Миш. Сядь.
— Куда сяду?
— Да куда хочешь. Вон на обваловку.
Мы сели на земляной вал в темноте. Мишка достал папиросы, закурил, и я закурил, и стало видно только два огонька.
— Ну давай. — Он пыхнул папиросой. — Говори.
— Что говорить?
— Ну, что воровать нехорошо.
— Воровать нехорошо, — согласился я.
Мишка фыркнул.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать? Ты и сам знаешь, что нехорошо. Ты вон подпрыгнул, когда я подошёл.
Он молчал.
— Мне другое интересно. Тебе двадцать рублей в неделю зачем?
— В смысле — зачем? Деньги.
— У тебя зарплата сколько?
— Ну, сто двадцать. Со всеми делами сто сорок.
— И тебе не хватает?
Мишка затянулся.
— Не хватает.
— На что?
И вот тут он начал говорить.
Не сразу — сначала отругивался, потом сказал «да чего ты лезешь», а потом всё-таки начал.
У него была мать. Мать жила в Ужуре, болела и требовала лекарств, которых в аптеке не было и которые доставали через знакомых, а знакомые брали втридорога. Ещё у него был брат, младший, который в армии, и брату надо было посылать. Ещё была девка в райцентре, к которой он ездил и перед которой хотел выглядеть.
И ещё он пил. Не запойно, но регулярно, и это тоже стоило денег.
Сто сорок рублей. И четыре дырки, в которые эти сто сорок уходят.
— Ясно, — выговорил я, когда он замолчал.
— Что ясно?
— Что двадцать литров тебя не спасут.
— Спасают пока.
— Пока. — Я затоптал окурок. — А потом поймают.
— Не поймают.
— Поймают, Миш. — Я повернулся к нему. — Не сегодня, так в августе. Придёт ревизия, посчитает остатки, увидит недостачу — и начнут искать. И найдут не заведующего нефтехозяйством, который тут по-крупному ворует, а тебя с канистрой. Потому что ты мелкий и тебя удобно.
Мишка молчал.
— Он ворует? — спросил он наконец.
— А ты как думаешь?
— Да я не знаю. Говорят.
— Вот и я не знаю. Но недостача в конце года будет, и списать её на кого-то надо.
Мы посидели.
— И чего мне делать? — спросил Мишка.
Хороший вопрос.
Я мог бы сказать: перестань воровать. Он бы кивнул и не перестал, потому что мать в Ужуре и брат в армии никуда не денутся.
— Работать.
— Так я и работаю!
— Ты работаешь плохо.
Мишка вскинулся.
— Чего⁈
— Плохо. — Я загнул палец. — Ты хороший механизатор. Может, лучший в бригаде после Семёныча. У тебя руки соображают быстрее головы, ты железо чувствуешь. И ты за месяц сделал вполовину меньше, чем мог.
— Ты чего…
— Ты в понедельник опоздал на два часа. Во вторник ушёл в обед и не вернулся. В среду ты был с похмелья и полдня сидел в тени. — Я говорил спокойно, без нажима. — Я не в упрёк. Я к тому, что если бы ты эти часы отработал, у тебя бы вышло рублей на сорок больше в месяц. Без всякой солярки и без риска.
Мишка сидел и сопел.
— Сорок, — повторил он.
— Сорок. И это по нынешним расценкам. А если по-нормальному считать…
Я осёкся.
Потому что мне в голову пришла мысль, от которой я сам себе не обрадовался.
Мысль была такая, что её не додумывать надо было, а гнать.
Здесь ведь никто не считает, кто сколько сделал. Есть норма, есть учётчик, который её пишет. И выходит, что отсидеть смену выгоднее, чем отработать.
А если считать по-честному…
— Что? — спросил Мишка.
— Ничего. Потом.
Мы договорились так.
Он ставит канистру на место и завтра выливает солярку обратно — я на этом настоял, хотя он и ругался, что дурь.
Я ему не сдаю.
А он две недели работает так, как умеет: приходит вовремя, не уходит в обед, не пьёт в будни. Две недели. И если через две недели у него не выйдет прибавки — он делает что хочет, и я больше не лезу.
— А если выйдет? — спросил Мишка.
— Тогда продолжаешь.
— Скучно.
— Зато не сядешь.
Он подумал.
— Ладно. — Он сплюнул. — Две недели.
Мы пожали руки, и он потащил канистру обратно, и матерился всю дорогу.
А на следующее утро я в первый раз поговорил с агрономом.
Он приехал на поле сам, без вызова, часов в одиннадцать. На «козлике», за рулём сидел его же шофёр.
Агронома звали Виктор Андреевич Лапин. Лет сорока пяти, сухой, чёрный от солнца, в кепке и в плаще, накинутом на плечи, хотя было тепло.
Я его помнил смутно. Помнил, что он был в колхозе долго и что его уважали, а потом он то ли уехал, то ли умер.
Он вылез из машины, посмотрел на поле, потом на меня, потом опять на поле.
Молча взял в горсть земли и растёр.
— Глубина какая?
— Восемь.
— А по агроплану?
— Шесть.
Лапин повернулся ко мне.
— И почему восемь?
Вот тут, конечно, надо было думать быстро.
Потому что я действительно шёл на восьми, и шёл сознательно, и объяснить это было можно, но объяснение было длинное и наглое.
— Земля тяжёлая. — Я показал на борозду. — На шести я по верху иду, а под верхом плита. Она с осени слежалась.
— Ну?
— Ну и семена лягут на эту плиту. Всходы будут неровные.
Лапин смотрел на меня.
— Ты откуда знаешь про плиту?
— Копнул.
— Где?
— В трёх местах. Вон там, там и на краю у лога.
— Показывай.
Мы пошли по полю.
Я ему показал все три места, где втыкал лопату, — они были помечены, я воткнул рядом палки, потому что знал, что кто-нибудь
