class="p1">— Вы восемь с половиной откуда взяли? Замеряли?
— Замерял.
— Как?
— Заливал полную, отрабатывал смену, доливал мерной посудой и записывал.
— И где записывали?
Я сходил в кабину и принёс тетрадь.
Зина взяла её, полистала. Долго листала — там было-то две страницы.
Потом вернула.
— Хорошо.
И уехала.
Мишка подошёл ко мне и присвистнул.
— Ну ты попал, — сообщил он с уважением.
— Почему попал?
— Так это ж Кольцова. Она экономист главный. Она страшная.
— Чем страшная?
— Так она ж считает! — Мишка сказал это так, будто всё объяснил.
Домой я пришёл в девятом часу и попал в засаду.
Понял я это сразу, ещё в сенях, — потому что из избы пахло пирогами.
Пироги мать пекла по большим поводам.
Я вошёл.
За столом сидели трое: мать, тётя Валя в том же цветастом платке и незнакомая девушка лет двадцати.
— А вот и Петя. — Голос у матери был такой, какого я не слышал никогда.
Девушка встала.
Она была симпатичная, честно. Круглолицая, крепкая, с русой косой, в кофте, которую явно надела ради случая. И она смотрела в пол и краснела.
Ей было неловко до слёз. Я это видел совершенно ясно, и мне стало её жалко.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — выговорила девушка в пол.
— Галя это, — объявила тётя Валя. — Галя. Помнишь, я говорила?
— Помню.
— Она в техникуме учится. На зоотехника. Вот, приехала на выходные, я и говорю: зайдём к Марфе, чего сидеть-то.
Мать разливала чай.
Я сел, взял пирог и стал думать.
Отказаться прямо — обидеть девку, которую сюда притащили и которая ни в чём не виновата. Согласиться — влезть ровно туда, откуда я две недели выбирался.
А мать пекла пироги.
Я откусил пирог.
— Галя. — Я откусил пирог. — А вы на кого учитесь? На зоотехника?
— На зоотехника, — ответила она в стол.
— А по какому направлению?
Она подняла глаза.
— В смысле?
— Ну, у вас же специализация. Крупный рогатый, свиноводство, овцы?
— Крупный рогатый, — отозвалась Галя удивлённо.
— А кормами занимались?
— Занимались.
— Тогда скажите мне вот что. — Я отложил пирог. — У нас коровы дают две тысячи двести. А должны три с половиной. В чём дело?
Галя выпрямилась.
Красноту с неё как рукой сняло.
— Ну, первое — рацион. У вас силос какой?
— Не знаю. Плохой, наверное.
— Вот. Его когда закладывать надо, а его закладывают, когда трактор освободится. Он перекисает, и они его… — Она поискала слово. — Едят, но неохотно. И всё, привес встал.
— А ещё?
— А ещё выпас. Далеко гоняете?
— Километра три.
— Ну во-от, — протянула Галя с досадой, будто это я их гонял. — Она три километра туда, три обратно, и всё, что съела, на дорогу и ушло. А доить надо по часам, а у вас же наверняка как получится, потому что доярок не хватает, и…
Она осеклась.
Тётя Валя смотрела на неё с ужасом. Мать — с интересом.
— Извините. — Галя откинулась назад. — Я увлеклась.
— Не извиняйтесь. — Я подвинул ей чашку. — Вы правы во всём.
И вот тут случилось то, чего я не планировал.
Мы с ней проговорили сорок минут.
Про кормовые единицы, про то, что в колхозе кукурузу сеют не там, где надо, про раздой первотёлок, про то, что она хочет после техникума в институт, а её не пускают.
Тётя Валя сидела и мрачнела с каждой минутой.
Мать подливала чай и молчала.
А потом Галя посмотрела на часы, ойкнула и стала собираться, потому что ей в семь утра на автобус.
Я вышел проводить их до калитки.
И у калитки, пока тётя Валя ворчала на дорогу, Галя вдруг сказала мне тихо:
— Спасибо.
— За что?
— Со мной никто про это не разговаривает. — Все говорят: чего ты в свою ферму упёрлась, шла бы в торговлю. — Она вздохнула. — Даже тётя Валя.
— Вы в институт поступайте.
— Да не пустят.
— А вы не спрашивайте. — Я открыл ей калитку. — Вы поступите, а потом скажете.
Она засмеялась.
И ушла.
Мать я застал у печки. Она мыла посуду и гремела ею чуть громче, чем требовалось.
— Ну?
— Что «ну»?
— Мам.
Она обернулась.
— Ты чего натворил-то?
— В смысле?
— Ты с ней сорок минут про коров разговаривал!
— И что?
— Так а сватовство-то⁈ — Мать всплеснула мокрыми руками. — Валя её сюда зачем везла⁈ А ты — про силос!
Я сел на табурет и захохотал.
Хохотал долго, до слёз. Мать сначала сердилась, потом начала подхихикивать, потом махнула на меня полотенцем и села рядом.
— Мам. — Я вытер глаза. — Она хорошая. Правда хорошая, и в своём деле соображает лучше, чем половина наших специалистов.
— Ну вот и…
— И не нравится мне. — Я развёл руками. — Вот совсем.
Мать вздохнула.
— Тихонова, значит.
— Тихонова.
— Ох, Петька.
Она посидела, комкая полотенце. Потом стала складывать его вчетверо, аккуратно, по краям, хотя оно было мокрое и складывать его смысла не было никакого.
— Ты только… — Она запнулась. — Ты хоть не обижай её.
— Не собираюсь.
— Все не собираются.
Я на неё посмотрел.
Она уставилась в стол и складывала это своё полотенце.
— Мам. — Я тронул её за плечо. — Ты чего?
— Ничего. — Она встала. — Ешь пирог, вон сколько осталось.
Глава 9
Одиннадцатого мая перешли на культивацию.
Работа поприятнее боронования. Тянет тяжелее, зато следить надо: уйдёшь на пять сантиметров глубже — и семена лягут в сухое.
Мне дали КПС-четыре. Прицепной, четырёхметровый, с лапами.
Лапы были тупые.
Я это увидел ещё на машинном дворе, до выезда: подошёл, присел, провёл пальцем. Стрельчатая лапа должна резать землю кромкой. А эти были сточены до полукруглых, и края завалены назад.
Такая не режет, а мнёт. И тянуть её вдвое тяжелее.
— Миш. Иди сюда.
Мишка подошёл, посмотрел.
— Ну лапы.
— Потрогай.
Он потрогал.
— Тупые.
— А когда их точили последний раз?
Мишка задумался.
— А их точат?
Вот так, собственно, и жил колхоз.
Точить лапы — работа муторная и
