сих пор с содроганием.
Дело было так.
К обеду стало жарко — по-настоящему, за двадцать пять, — и я работал в одной майке. Часов в двенадцать у меня забился третий аппарат, я остановился, полез чистить, весь перепачкался, и решил заодно отлить, благо в поле с этим просто: отошёл за сеялку — и всё.
Отошёл. Сделал дело. Возвращаюсь к трактору.
И тут — я к этому моменту месяц как жил в двадцатидвухлетнем теле и уже привык, что оно себя ведёт как хочет, — на меня накатило.
Просто так. Без причины. Без единой мысли в голове.
Молодое тело, жара, физическая работа, и я всё утро вспоминал, как Людка вчера сидела на корточках у гусеницы.
Ну и вот.
Я стоял за сеялкой, посреди поля, в состоянии полной боевой готовности, и не мог никуда идти, потому что на мне были рабочие штаны — старые, вытертые, тонкие, — и скрыть это было решительно нечем.
И в этот момент от дороги подъехал «козлик».
Я его услышал раньше, чем увидел, и попытался нырнуть за сеялку.
Не успел.
Машина остановилась метрах в тридцати, и из неё вылезла Зина.
С папкой.
— Лыткин! — крикнула она. — Вы тут?
— Тут! — заорал я из-за сеялки.
— Мне выработку записать!
— Сейчас!
Я лихорадочно соображал.
Ситуация была безвыходная. Идти навстречу нельзя. Стоять за сеялкой вечно тоже нельзя. Она сейчас пойдёт сюда.
Она пошла сюда.
Я схватил с сеялки ветошь — здоровый промасленный ком — и сделал вид, что вытираю руки, держа ком перед собой на уровне пояса.
Это было гениально. И глупо.
— Что у вас? — спросила Зина, подходя.
— Третий аппарат забился. — Я держал ветошь. — Уже прочистил.
— За сегодня сколько?
— Двадцать шесть на одиннадцать часов.
Она записала.
Я стоял с ветошью.
Она подняла глаза.
— Вы почему стоите так странно?
— Как?
— Вот так. — Она изобразила. — Как будто вам неудобно.
— Спину прихватило, — выдал я не моргнув.
— Прихватило?
— С утра. На развороте.
Зина посмотрела на меня.
Я вам скажу честно: я в жизни не был так близок к провалу. Она смотрела ровно и внимательно, как смотрят на цифру в ведомости, которая не сходится.
— Вам к фельдшеру надо, — постановила она наконец.
— Обязательно.
— Не «обязательно», а надо. — Она захлопнула папку. — У вас двадцать шесть гектаров в день. Если вы сляжете, за вас никто это не сделает.
И пошла к машине.
А потом остановилась и обернулась.
— Лыткин.
— Да?
— У вас тетрадь при себе?
— При себе.
— Дайте.
Мне пришлось идти к ней.
Идти пришлось боком, слегка согнувшись, придерживая рукой поясницу и неся ветошь перед собой, — и я думаю, что со стороны выглядел как человек, которому действительно очень плохо.
Я отдал ей тетрадь и стоял, скособочившись.
Зина листала.
— У вас тут потери на остановках.
— Есть.
— Сорок минут за три дня.
— Сорок две.
Она подняла голову.
— А у остальных?
— У остальных не знаю. У Дудника, по-моему, часа четыре.
— По-моему или точно?
— По-моему, — признал я. — За ним не записываю.
Зина закрыла тетрадь.
— А могли бы.
И уехала.
Я постоял, глядя вслед машине, и потом ещё минут пять ходил вокруг трактора и матерился шёпотом.
Вечером я всё-таки записал.
Не за Дудником — за всеми.
Просто на стане, у костра, спросил каждого: сколько сегодня стоял и почему. Мужики отвечали охотно — им это даже понравилось, потому что каждый хотел пожаловаться.
Дудник — три часа, семяпровод.
Мещеряков — час двадцать, маркер.
Мишка — двадцать минут, ничего серьёзного.
Сорокин — весь день, коробка.
Я записал всё это в тетрадь на отдельную страницу и сверху надписал: «Простои. 21 мая».
И понял, что делаю чужую работу.
Учётчик должен это записывать. Или бригадир. Или, если по-хорошему, механик.
Но учётчик записывал только гектары. Потому что за гектары платили, а за простои не спрашивали.
Я посмотрел на эту страницу и подумал: а что, если спросят?
Глава 11
Девятнадцатого мая с утра пошёл дождь.
Не сильный — так, морось, — но этого хватило. Земля взялась, сеялки стали забиваться, и к десяти часам вся бригада стояла.
Стоять в сев — это хуже всего.
Ты стоишь, а время идёт. И каждый в бригаде знает арифметику: сроки сева в Сибири — с пятнадцатого по двадцать пятое. Посеешь позже — колошение попадёт на июльскую сушь, и всё, недобрал.
Мы сидели в вагончике и ждали.
Вагончик был на полозьях, его таскали с поля на поле трактором, и внутри пахло соляркой, портянками и хлебом. Четыре топчана, стол, буржуйка, на стене прошлогодний календарь с трактором «Кировец».
Мужики резались в подкидного на щелбаны. Мишка спал, накрыв лицо кепкой. Твердохлеб чинил сапог — прошивал дратвой подошву, зажав сапог между колен. Дудник ходил к двери каждые двадцать минут, смотрел на небо и матерился.
— Ну что там? — спрашивали его.
— Сеет, — отвечал Дудник и садился.
Через двадцать минут вставал опять.
Я сидел в углу и считал.
У меня в тетради за неделю накопилось: гектары, часы, простои, расход. Я эту неделю крутил так и сяк и получал одну и ту же цифру, которая мне очень не нравилась.
Не успевали.
Не я — я как раз успевал, у меня по плану выходило закрыть свою площадь двадцать четвёртого. Бригада не успевала. При нынешнем темпе с учётом остановок оставалось непосеянного гектаров сто восемьдесят, а дней — пять.
Сто восемьдесят за пять дней на трёх агрегатах не выходило никак.
Я посчитал третий раз, с другого конца. Вышло то же самое.
— Петь, ты чего там пишешь? — спросил Дудник от двери.
— Считаю.
— Чего?
— Успеваем или нет.
Мужики оторвались от карт.
— Ну и?
Я подумал.
— Успеваем, — соврал я.
К двум дождь кончился.
К четырём поле подсохло настолько, что можно было идти, и мы пошли.
А в шесть вечера на дальнем участке встал Дудник.
Я узнал об этом от Пашки, который прибежал через поле — три километра бегом, — и стоял, задыхаясь, у гусеницы.
— Дядь Петь… там… Дудник…
— Дыши.
— Он встал. Совсем. У него сеялка.
— Что сеялка?
— Сломалась.
Я
