в поле, ночью, в маске, которую держит чужая рука, — занятие, которого я никому не пожелаю. Один раз Пашка дёрнулся, маска ушла, и мне полыхнуло прямо в глаза. Ничего страшного, но потом полночи было ощущение песка под веками.
Шов вышел кривой, толстый и с полным проваром.
Сверху я приварил накладку — из полосы, которую Мишка выломал где-то в темноте и на вопросы отвечал уклончиво: «да там валялась».
В час ночи мы опустили раму.
Она встала. Колесо стояло ровно. Рама держала.
— Так. Проверяем.
Мы прицепили её обратно и прогнали сцепку метров двести по стерне на холостом ходу.
Держала.
Дудник подошёл ко мне, когда я мыл руки соляркой.
Постоял.
— Слышь. — Он потоптался. — Спасибо.
— Да ладно.
— Не ладно. Я думал, всё. Я думал, меня Лобанов сожрёт.
— Он тебя и так не сожрёт.
— Сожрёт, — возразил он с уверенностью. — Он меня три года ест. Я ж на комбайне не с его руки хожу.
Я вытер руки о ветошь.
— Коль. У тебя ещё что-нибудь гуляет?
Он помолчал.
— Гуляет. — Дудник почесал шею. — На третьей сеялке брус ходит. И на второй кронштейн сошника треснутый, я его проволокой стянул.
— Показывай.
— Сейчас⁈
— Сейчас. Мы сварочный аппарат в поле привезли, Коля. Он через час уедет обратно, и второй раз мне его никто не даст.
Мы варили до половины третьего.
Заварили брус, кронштейн, и ещё одну треснувшую поперечину, которую нашли уже по ходу дела.
Мишка ржал и говорил, что мы теперь колхозная передвижная мастерская.
Лапин приехал в семь утра.
Я в это время спал в вагончике, и меня растолкали.
Я вышел, щурясь. Солнце уже стояло высоко, поле парило, и на дальней загонке шёл Дудник — на всех трёх сеялках, полным захватом.
Лапин стоял у своего «козлика» и смотрел на него.
— Доброе утро, Виктор Андреич.
Он обернулся.
— Это ты варил?
— Я.
— Покажи.
Мы прошли по стерне до места, где стояла ночью сеялка. Там валялись бревна, чурбаки, обгорелое железо от костра и куча окурков.
Лапин посмотрел на всё это.
Потом мы дождались, пока Дудник дойдёт до края, и Лапин полез смотреть шов.
Он смотрел его минуты три. Трогал, стучал по нему ключом, который вынул из кармана.
— Кривой.
— Кривой.
— Провар полный?
— Полный. С двух сторон и с накладкой.
Лапин выпрямился.
— Сколько вы вчера потеряли?
— Часов пять. С шести до одиннадцати. Потом варили, но это уже не в счёт, всё равно ночь.
— А если бы в мастерскую?
— Три дня. Минимум.
Он покивал.
— Триста гектаров, — уронил он.
— Что?
— Три дня Дудника — это триста гектаров. — Лапин смотрел на поле. — Которые мы бы досеяли двадцать девятого, тридцатого. И которые взошли бы через неделю после остальных и на неделю позже заколосились. И попали бы под июльскую жару.
Он повернулся ко мне.
— Ты понимаешь, что ты вчера сделал?
— Сеялку заварил.
— Ты пятьсот центнеров зерна вчера сделал. Примерно.
Я стоял и молчал.
Потому что я вчера действительно думал только про сеялку.
Дальше Лапин задал вопрос, к которому я оказался не готов.
— А почему ты полез?
— В смысле?
— В прямом. — Он смотрел на меня без всякой мягкости. — Это не твоя сеялка. Это не твой участок. Это даже не твоя бригада — ты на первой, а это вторая. Ты вчера в шесть вечера мог доработать свою загонку и уехать спать.
Я подумал.
— Мог, — сказал я.
— Так почему?
И вот тут я сказал правду. Не всю, но правду.
— Потому что мне надоело. Виктор Андреич, я тут месяц. За месяц я видел: трактор, который три года стоял, потому что никто не посмотрел. Лапы, которые три года не точили, потому что кузнеца в штате нет. Сеялку, которая треснула год назад, и никто не глянул. И у всех на всё один ответ: а чего его смотреть, если Гнидин сказал. Или: а его точат разве?
Лапин слушал.
— Я не герой. Мне просто противно смотреть, как хорошее железо гробят от лени. Я его люблю, железо.
Он молчал долго.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Хм, — выдал Лапин.
Точно как Семёныч.
К обеду про ночную сварку знала вся центральная усадьба.
Я это понял по тому, как на меня смотрели, когда я приехал за соляркой.
А часа в четыре на поле приехал «козлик» председателя.
Я его узнал сразу — он был единственный чистый УАЗ в колхозе.
Машина остановилась на краю загонки. Я как раз шёл к концу гона и увидел, что оттуда вылезает не председатель.
Оттуда вылезла Рая.
В белом.
Она стояла на краю поля в белых брюках — в белых брюках, посреди майской пахоты, — и в тёмных очках, и смотрела, как я подъезжаю.
Я довёл гон, остановился, заглушил.
Слез.
Я был в майке, в мазуте по локоть, небритый третий день, и от меня несло соляркой, потом и дымом от ночного костра.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. — Рая сняла очки. — Ты знаешь, что ты теперь местная знаменитость?
— Не знал.
— Папа за завтраком про тебя говорил.
— И что говорил?
— Что какой-то Лыткин ночью в поле варил сеялку и что Лапин от него в восторге. — Она разглядывала меня в открытую. — Папа был недоволен.
— Почему недоволен?
— Потому что Лапин ему это сказал при главном инженере. — Рая пожала плечом. — А главный инженер должен был сам сообразить про сварочный аппарат. И не сообразил.
Ага.
Вот это была очень полезная информация.
— Понятно.
Рая обошла трактор.
Она ходила вокруг него, как ходят вокруг лошади на выставке, и рассматривала, и я стоял и не понимал, что происходит.
— Это тот самый? — спросила она. — Который три года стоял?
— Тот самый.
— И ты его собрал за четыре дня.
— За четыре.
— А почему за четыре, а не за три?
Я моргнул.
— Потому что каретку искал.
— А если бы каретка была?
— Тогда за два.
Рая кивнула.
Она задавала вопросы быстро и по существу, и это меня, честно говоря, сбило. Я ожидал скучающую королеву, а получил человека, который умеет спрашивать.
—
