директором базы.
А тут ему было всё равно, что за окном. Тут ему была важна сводка.
Сев обсудили быстро.
Лапин доложил, Аркадий Павлович задал два вопроса и остался доволен.
— Хорошо. — Председатель отложил бумагу. — Впервые за много лет в сроки. Отмечу, что это результат работы всего коллектива.
Он посмотрел в свои бумаги.
— Особо отмечу главного инженера. Александр Иванович обеспечил бесперебойную работу техники в напряжённый период.
Главный инженер — толстый мужик лет пятидесяти, который весь сев просидел в мастерской и ни разу не выехал в поле, — солидно кивнул.
Я посмотрел на Лапина.
Лапин смотрел в стол.
— По уборочной. — Он перевернул лист. — Готовность комбайнов на сегодня сорок процентов. Александр Иванович, доложите.
Главный инженер стал докладывать.
Он говорил долго и складно, и из его доклада выходило, что всё под контролем, работы ведутся по графику, и к первому августа будет полная готовность.
Я слушал и понимал, что это враньё.
Я неделю назад заходил в мастерскую. Там стояли четыре разобранных комбайна со снятыми жатками, и по ним не было начато ничего.
Сорок процентов он взял с потолка.
И в кабинете это знали все. Лапин точно знал — ему на этих комбайнах в августе хлеб убирать.
Лапин молчал.
А потом Аркадий Павлович задал вопрос.
— Кстати. — Он не поднял глаз от бумаг. — Мне доложили, что на дальнем поле ночью варили сеялку. В полевых условиях. Кто разрешил?
Тишина.
— Александр Иванович?
Главный инженер откашлялся.
— Инициатива снизу, — выговорил он осторожно.
— Чья?
Лапин поднял голову.
— Механизатор Лыткин, — сказал он спокойно. — По моему согласованию.
Это было враньё. Никакого согласования не было — Лапин узнал утром.
Аркадий Павлович перевёл взгляд на меня.
Я встал.
Он меня рассматривал секунды три — с ног до головы, спокойно и оценивающе, — и я на нём почувствовал тот самый взгляд, каким смотрят на новую вещь: полезная или неудобная.
— Лыткин. — Председатель откинулся в кресле. — Ты понимаешь, что сварочные работы вне мастерской — это нарушение техники безопасности?
— Понимаю.
— И что в случае пожара в поле отвечал бы я?
— Понимаю.
— И зачем ты это сделал?
Можно было испугаться. Можно было сказать, что не подумал и больше не буду.
— Триста гектаров, Аркадий Палыч.
Он приподнял брови.
— Что?
— Если бы мы потащили сеялку в мастерскую, Дудник встал бы на три дня. Три дня Дудника — это триста гектаров. Триста гектаров, посеянных после срока, — это, по нашей урожайности, примерно пятьсот центнеров недобора.
Я говорил спокойно и негромко.
— Пятьсот центнеров по закупочной — это тысяч восемь. А сварочный агрегат два года стоял без дела у коровника. Я посчитал, что восемь тысяч дороже, чем нарушение.
В кабинете стало очень тихо.
Аркадий Павлович смотрел на меня.
Скажи он сейчас «всё равно нельзя» — и при пятнадцати свидетелях выйдет, что порядок ему дороже восьми тысяч.
— Хм, — выдал председатель.
Он побарабанил пальцами по столу.
— Садись.
Я сел.
Он что-то пометил в своей бумаге. Потом посмотрел на главного инженера.
— Александр Иванович. А почему у нас сварочный агрегат два года стоит у коровника?
Главный инженер побагровел.
После планёрки ко мне подошёл Лапин.
Мы вышли на крыльцо конторы. Он закурил.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Ответил на вопрос.
— Ты подставил Тимофеева. — Лапин затянулся. — Главного инженера. Он теперь будет объяснять, почему агрегат два года стоял. И знаешь, что он сделает?
— Что?
— Он найдёт виноватого. И виноватый будет не он.
Я подумал.
— Кузьмин?
— Кладовщик стройбригады. Мужик пенсионного возраста, который тут ни при чём.
Мы постояли.
— Виктор Андреич. А почему вы про комбайны промолчали?
Лапин посмотрел на меня как на дурака.
— А что я скажу?
— Правду. Что сорок процентов — это выдумка.
— И что дальше?
— Ну… — Я замялся.
— Вот именно. — Он стряхнул пепел. — Я скажу — пятнадцать. Тимофеев скажет, что агроном в технике не разбирается. И он, между прочим, прав, я в ней действительно не разбираюсь. Дальше нам скажут разберитесь и доложите.
— И?
— И через неделю доложим, что тридцать пять. — Лапин пожал плечами. — Всё как было, только я скандалист.
Он затоптал окурок.
— Я тут двадцать два года агрономом. Знаю, когда говорить.
— А когда?
— Когда есть чем крыть. Как у тебя сегодня. Была цифра, и оспорить её нечем.
Он пошёл к машине.
— Лыткин. — Он обернулся уже от машины. — В воскресенье ты не приехал.
Я хлопнул себя по лбу.
Он звал меня в контору смотреть карты полей. В то самое воскресенье, когда я варил лапы с Гуровым, а потом спал.
— Виноват.
— Приезжай в это. — Он сел за руль. — В девять. Карты никуда не денутся.
Домой я шёл через всё село, и меня качало от усталости.
Я думал.
Сегодня я выиграл. Впервые в этой жизни выиграл по-настоящему — не в мелочи вроде трёх лишних звеньев борон, а в кабинете, при пятнадцати свидетелях, у человека, который тут главный.
И выиграл не наглостью, а цифрой.
Всё это было замечательно. Я мог собой гордиться.
Заодно нажил главного инженера. И подставил постороннего мужика из стройбригады, которого в глаза не видел.
И ещё была одна вещь, помельче, но неприятная.
Аркадий Павлович на меня посмотрел.
До сегодняшнего дня я был для него никто — фамилия в сводке. А теперь он меня увидел и запомнил, и это работало в обе стороны.
Мать сидела на крыльце и лущила горох.
— Явился. — Мать оглядела меня. — Господи, на кого ты похож.
— Мам, я посплю.
— Иди спи.
Я дошёл до кровати и упал.
И заснул раньше, чем успел снять один сапог.
Пользуясь моментом, благодарю за внимание к моему творчеству. Если книга вам понравилась, поставьте пожалуйста лайк. Спасибо.
Глава 13
Двадцать девятого мая я проснулся сам, без матери и без будильника, и первым делом полежал минуты три, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к двигателю на холостых.
Ничего не болело.
Ни поясница, ни правое колено, ни плечо, которое в той жизни начало ныть годам к пятидесяти и потом ныло уже просто так, без
