всякого повода, к погоде и не к погоде. Я лежал, шевелил по очереди всем, что у меня было, и не находил ни одного места, которое бы отозвалось.
За окном орал петух Кузнецовых.
Петух этот был отдельная история, тянувшаяся, по словам матери, третий год. Он бил всех: чужих кур, своих кур, собак, велосипедистов и почтальоншу. Мать грозилась зарубить его каждую весну, и каждую весну Кузнецова приносила ей то банку сметаны, то рассаду помидоров, и петух оставался жить.
Я встал, натянул штаны и вышел в сени.
Один сапог стоял у порога, второй валялся посреди комнаты, и я вспомнил, как заснул.
— Явился вчера. — Мать гремела чем-то у печки. — Упал и лежит. В одном сапоге. Я думала, помер.
— Не помер.
— Вижу, что не помер. Садись.
На столе была картошка, три яйца, кринка молока и полбуханки. Я сел и съел всё это минут за шесть, и мне после этого хотелось ещё.
Мать смотрела на меня через стол, подперев щёку.
— Ешь как конь.
— Голодный.
— Батя твой так ел. — Мать собрала со стола скорлупу в ладонь. — С работы придёт и половину чугунка. Я ругалась.
Она понесла скорлупу курам.
— Трава, — объявила мать от печки.
— Что трава?
— За огородом трава по пояс. Скосишь.
Литовку я нашёл в сарае, за хомутами, и она была тупая до состояния палки.
Я вынес бабку и молоток на солнце, сел на чурбак у поленницы и стал отбивать.
Отбивать косу — дело нудное и приятное. Ставишь бабку в колоду, кладёшь полотно, идёшь молотком от пятки к носку мелкими частыми ударами, чуть с оттяжкой, и слушаешь звук. Пока звук глухой — жало толстое. Когда пойдёт звонкий и высокий — отходи, а то пережмёшь и полотно поведёт волной.
Отец отбивал так же, только под левую руку подкладывал тряпку. Зачем — не знаю до сих пор. Я подложил тоже.
Мать вышла на крыльцо с тазом и постояла, глядя, как я работаю.
— Кто тебя научил?
— Не помню. Ты и научила, наверно.
— Я косу отбивать не умею, — фыркнула мать и ушла.
Я потом ещё минут пять сидел и думал, зачем соврал, и не придумал.
Точил на бруске, с водой, водя от пятки, и попробовал ногтем: брало.
Трава за огородом стояла и правда высокая — пырей, лебеда, что-то с белыми зонтиками, и в самом низу, у забора, крапива в мой рост. Я взял пониже, встал в позицию, повёл.
Первый прокос вышел рваный, второй чуть ровнее, а к пятому у меня в руках включилось то, что не выключается. Пятка идёт по земле, разворот от бедра, шаг под левую, и трава ложится валком налево, ровно и с шорохом.
Я прошёл вдоль забора, развернулся и пошёл обратно.
Солнце грело спину, рубаха прилипла между лопаток, пахло срезанной травой — этот запах, кажется, единственное, что вообще не меняется ни в какой жизни. Где-то за огородами мычало. У Кузнецовых опять орал петух.
Я косил час с небольшим, потом поставил литовку к забору и пошёл за водой.
В той жизни я бы после такого часа сидел на этом чурбаке до вечера и просил не разговаривать.
— Дядь Петь!
У калитки стоял Пашка.
Он стоял с удочками — двумя, связанными вместе, — и с видом человека, который сорок минут собирался с духом.
— Чего?
— Ничего. — Пашка потоптался. — Так.
— Пашка.
— Ну на речку, — выговорил он. — Все ж отдыхают.
Я посмотрел на скошенное, на нескошенное и на солнце.
— Мам! Я на речку!
— Крапиву дорежь!
— Вечером!
— Знаю я твоё вечером, — сказали из сеней, и это означало, что можно идти.
По дороге к нам прицепился Мишка.
Мишка прицепился на середине улицы, вышел из своей калитки в майке и с папиросой, посмотрел на нас и пошёл рядом, ничего не спрашивая.
— Червей копали?
— Копали.
— Мало.
— Нормально.
— Мало, — с удовольствием повторил Мишка. — Я тебе говорю, там сейчас чебак идёт стеной. Стеной! На той неделе Твердохлеб взял ведро.
— Ведро?
— Ну не ведро. — Мишка затянулся. — Полведра. Он врёт, конечно.
Речка у нас была так себе — мутная, тихая, с илом и с ольхой по берегам, а под ольхой всегда сумрак и комары. Ниже переката был омут, метра три глубиной, и на этом омуте село рыбачило лет сто.
Мы устроились на берегу, размотали, закинули.
И часа полтора ничего не происходило.
Вода стояла, поплавки стояли, солнце ползло, слепни грызли Мишку — он был из тех людей, к которым слепни идут специально. Пашка сидел неподвижно, как приклеенный, и смотрел на поплавок так, будто от этого поплавка зависела вся его дальнейшая биография.
Я лежал на спине и смотрел в небо.
Небо было высокое, с редкими белыми клочьями, и по нему медленно тащился коршун.
— Петь.
— М.
— А правда, что ты председателю на планёрке ответил?
— Ответил.
— И чего?
— Ничего. Сказал садись.
Мишка помолчал, переваривая.
— Не, ну ты даёшь, — сказал он с уважением. — Я бы обделался.
— Ты бы не обделался.
— Обделался бы, — твёрдо повторил Мишка. — Я один раз с медведем встретился, и то не так испугался.
Пашка обернулся.
— С каким медведем?
— С обыкновенным. — Мишка выплюнул папиросу в воду. — В восьмидесятом, за Кривым логом. Здоровый, зараза. Вот такой.
Он показал рукой на уровне своей груди.
— Ты в прошлый раз ниже показывал, — заметил я.
— Так я ж отходил уже. Он вставал.
У Пашки дёрнуло.
Он подсёк — рано, конечно, и слишком резко, — и вытащил чебака граммов на сто, и этот чебак сорвался у самого берега, шлёпнул хвостом и ушёл.
Пашка сел и стал смотреть в воду.
— Рано дёрнул, — сказал Мишка.
— Я знаю.
— Ты жди, когда он поведёт.
— Я зна-аю.
Я подошёл, сел рядом на корточки и переделал ему оснастку: поднял грузило, укоротил поводок, поставил поплавок глубже, чтобы наживка шла у дна, а не гуляла в толще.
— Смотри. Он тут не хватает сверху, он тут по дну ходит. Тебе надо, чтоб червяк по дну волочился.
— А почему?
— Потому что ил. — Я подумал. — Он в иле кормится.
