с прокладкой из куска резины от старой камеры.
Месяца эта конструкция не выдержала бы. Она вообще, если по-честному, не должна была выдержать и часа.
Но нам надо было двадцать один гектар.
Я запустил гидравлику на минимальном давлении и посмотрел.
Сочилось. Каплями.
— Пойдёт.
— Петь, оно ж брызнет.
— Не брызнет, если давление не поднимать. Будем поднимать сошники медленно.
Мишка посмотрел на меня.
— А если брызнет?
— Тогда встанем.
Мы досеяли в шесть утра двадцать шестого.
То есть на день позже срока — но Лапин потом сказал, что двадцать шестое ещё считается, потому что двадцать пятое было субботой, и в район отчитывались по неделе.
Я не очень понял эту арифметику. Но спорить не стал.
Последний гон мы шли уже на рассвете.
Небо было розовое, над логом стоял туман, и мы шли по краю поля, а за нами оставалась ровная строчка.
Я вёл, Мишка стоял на подножке.
Он не должен был там стоять — он должен был спать, — но он стоял, вцепившись в поручень, и смотрел вперёд, и лицо у него было такое, какого я у него до этого не видел.
Мы дошли до края.
Я остановил трактор, выключил всё и вылез.
Мишка слез следом.
Мы стояли на краю поля в шесть утра, оба чёрные, оба на ногах вторые сутки, и смотрели на засеянное.
— Всё?
— Всё.
Он сел прямо на землю.
Потом лёг.
Потом сказал в небо:
— Слышь, Петруха.
— Что?
— Я в жизни так не работал.
— И как?
Мишка подумал.
— Спать хочу, — сказал он.
И заснул. Прямо там, на краю поля, на голой земле, и я его будил минут пять и не разбудил, и в итоге дотащил до кабины и там уложил.
В село мы вернулись к девяти.
Я поставил трактор, и меня качало.
Двадцать два года — это, конечно, хорошо, но тридцать один час есть тридцать один час, и тело у меня было чужое, ватное, и в глазах стояла муть.
Я умылся у бочки.
И увидел Семёныча.
Он стоял у ворот мастерской и смотрел на мой трактор.
Не на меня.
Я подошёл.
— Здравствуйте, Иван Семёныч.
Он не ответил.
ДТ стоял грязный, в мазуте и в пыли, стекло треснуло на третий день и было заклеено лентой, а на шланге у меня была намотана проволока в шесть витков.
Семёныч обошёл его кругом. Присел у ходовой, потрогал каретку. Ту самую.
Заглянул под днище и там задержался. Долго. Я уж думал, он что-то нашёл.
Поднялся, отряхнул руки о штаны.
— Двести восемнадцать?
— Двести восемнадцать. Плюс шестьдесят два за бригаду.
— Двести восемьдесят.
— Ну да.
Семёныч помолчал.
— Это лучший результат на бригаде за девять лет.
— За девять?
— За девять. — Он смотрел мимо меня. — В семьдесят третьем Гриша Мещеряков, отец Ивана, сделал двести шестьдесят. На старом ДТ, ещё на пятьдесят четвёртом.
Он замолчал.
Я стоял и ждал, потому что видно было, что он не договорил.
— Батька твой в семьдесят первом двести сорок сделал. Я с ним тогда работал.
Он неопределённо махнул рукой в сторону трактора.
— Он так же вот. Заведёт и стоит слушает. А мы ржали.
Я молчал.
— Он говорил: она сама скажет, чего ей надо. Только слушать некому. — Семёныч усмехнулся одними губами. — Мы думали, дурит.
Он постоял.
Потом сказал, ни к чему:
— А я в отпуске был.
— Когда?
— В феврале. В Абакане, у сестры, первый раз за шесть лет собрался. — Он поскрёб щетину. — Приехал — уже похоронили.
Я поднял голову.
Он смотрел на ворота мастерской.
— Домкрат у нас один был. Гидравлический, польский, хороший вообще-то домкрат.
И опять замолчал.
— Тёк?
— С осени тёк. — Семёныч сказал это ровно, без выражения. — Я Зайцеву говорил. Зайцев тогда завмастерской был… нет, вру. Он в семьдесят четвёртом стал. А тогда механиком ходил ещё. Ну неважно.
— И чего?
— И ничего. Списывать надо, а списать — это акт, комиссия, район. — Он пожал плечами. — Проще чурбак подложить.
Я молчал.
— Четыре раза я ему говорил, — добавил Семёныч уже совсем в сторону, будто себе. — Или пять.
Он потоптался.
— Ты его не помнишь, наверное. Мал был.
— Помню.
— Ну и хорошо.
Он повернулся и пошёл в мастерскую.
А потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:
— Шланг перемотай. Он у тебя на проволоке. Я тебе новый найду.
И ушёл.
Я стоял у трактора и не мог сдвинуться с места.
Отца я почти не помнил. Запах помнил, руки, как он меня подкидывал к потолку и мать кричала, что уронит. А человека — нет.
Оказалось, он делал двести сорок гектаров.
И слушал двигатель, а над ним ржали.
И Семёныч это помнит одиннадцать лет.
Про домкрат я, между прочим, тоже не знал. Мне тогда сказали — несчастный случай. Тринадцать лет, что мне ещё говорить.
Я сел на гусеницу и просидел так минут двадцать. Мимо ходили люди, кто-то здоровался, я, кажется, отвечал.
Двадцать седьмого мая объявили окончание сева.
Отчёт ушёл в район. По колхозу «Заря» — вся яровая площадь в срок, три тысячи двести гектаров.
Двадцать восьмого была планёрка.
Планёрка была в конторе, в кабинете председателя, и меня туда позвали впервые в жизни.
Позвали, честно говоря, не меня одного — там было человек пятнадцать: специалисты, бригадиры, парторг, и от механизаторов трое, включая Дудника и меня.
Я сидел у стены и рассматривал кабинет.
Кабинет был большой. Стол буквой Т, ковёр, портрет Брежнева, переходящее знамя в углу, сейф. На столе телефон и второй телефон, вертушка.
А ещё на подоконнике стоял фикус — здоровенный, в кадке, и явно чей-то любимый, потому что листья у него были протёрты до блеска. Я потом узнал, что за ним ходит секретарша Нина Петровна и что фикус этот старше половины присутствующих. Его привезли из района в шестьдесят четвёртом.
Ни к чему я это, конечно, рассказываю. Просто сидел и на него смотрел, пока ждали опоздавших.
Планёрку Аркадий Павлович вёл хорошо.
Растекаться не давал никому. Спрашивал коротко, решал сразу, и было видно, что он это делает каждую неделю пятнадцать лет подряд и мог бы вести её во сне.
Я сидел и думал, что он бы отлично пошёл начальником цеха. Или
