заглушил трактор.
Дальний участок был за логом, километрах в четырёх, и это было то самое поле, которое Лапин велел засеять первым, потому что оно сохло быстрее всех.
Двести гектаров. Из них засеяно было сорок.
Дудник стоял посреди загонки, и рядом с ним стояли двое, и все трое смотрели на среднюю сеялку.
Я подошёл.
— Ну?
— Хана.
Средняя сеялка перекосилась. Правое колесо ушло назад градусов на двадцать, и вся рама стояла ромбом.
Я присел.
Лопнул раскос. Тот, что держит раму на кручение, — здоровая полоса, приваренная наискось. Она треснула по сварному шву, и рама сложилась.
— Как это вышло?
— А хрен его знает. — Дудник развёл руками. — Шёл-шёл, потом хрясь.
— На чём хрясь?
— Да я разворачивался.
Ага. На развороте.
Я обошёл сеялку кругом.
Шов был старый, ржавый в изломе — то есть трещина шла давно, месяцами, и никто её не видел, потому что снизу и не посмотришь, если не лезть специально.
— Она у тебя раньше не гуляла?
— Гуляла, — признался он. — С прошлого года. Я думал, это так.
— В смысле «так»?
— Ну, все гуляют.
Я разогнулся.
Все гуляют.
Вокруг собрались.
Прибежал Лобанов — он был на этом участке, на второй бригаде, — посмотрел и сразу начал орать.
Орал он на Дудника: что тот раззява, что технику не бережёт, что теперь будет докладывать председателю.
Дудник стоял и слушал.
Он был мужик здоровый, лет сорока, комбайнёр с доски почёта, и он стоял, смотрел в землю и молчал, потому что был виноват.
Хотя виноват он не был.
— Заканчивай.
Лобанов обернулся.
— Что?
— Заканчивай орать. Толку нет.
Наступила очень нехорошая тишина.
— Ты, Лыткин, — проговорил Лобанов негромко, — не забывайся.
— Не забываюсь. — Я присел и ткнул пальцем в излом. — Смотрите. Шов ржавый. Трещина месяца три шла. Он на ней сеял всю прошлую осень и не знал.
— Должен был знать!
— Как?
Лобанов запнулся.
— Как он должен был узнать? Раскос снизу. Чтоб его посмотреть, надо сеялку поднять или лечь под неё. Кто это делает перед выездом? Никто. Потому что в перечне ежедневного обслуживания этого нет.
— Перечень ему подавай…
— Перечень есть. В инструкции. Только инструкции никто не читал, потому что её нет. Она в мастерской была, я искал.
Мужики смотрели.
Лобанов посопел.
— И что ты предлагаешь? — спросил он ядовито. — Инструкции читать?
— Нет. Я предлагаю её починить.
— А как?
— Здесь заварим.
Он засмеялся.
— Здесь? В поле? Ты чем варить-то будешь, солнышком?
И вот тут он был почти прав.
Сеялка весит около тонны. Раскос — несущий, варить его надо в разгруженном виде: раму разобрать, выправить, потом заварить. В мастерской это делают на стапеле за день.
В мастерской. Восемь километров отсюда. Тащить волоком, прицепа нет, а день у нас не лишний.
— Тащи в мастерскую, — добавил Лобанов почти ласково. — Три дня встанешь.
— Не встану.
Я вспомнил, что у нас есть агрегат АДД — сварочный, на прицепе, с собственным дизелем. Их в колхозе было два. Один стоял в мастерской и работал.
Второй числился за стройбригадой и стоял у коровника, где им что-то варили в прошлом году и бросили.
— Мишка! Иди сюда.
Мишка подошёл.
— У коровника стоит АДД. Заведёшь?
Мишка подумал.
— Он два года стоит.
— Заведёшь?
— Аккумулятор снят.
— С моего возьмёшь. — Я уже говорил быстро. — Бери мой трактор, езжай, цепляй его и тащи сюда. Заводить будешь тут, я помогу.
— А если не заведётся?
— Тогда придумаем другое.
Мишка посмотрел на меня, потом на сеялку, потом на Лобанова, который стоял с очень странным лицом.
— Понял. — И побежал.
Дальше было четыре часа работы.
Сначала мы разгрузили сеялку — высыпали зерно из ящиков в мешки, которые притащили с полевого стана, и отцепили её от сцепки. Одну сеялку из трёх. Оставшиеся две Дудник мог таскать, но захват падал с десяти восьми до семи двух.
Потом мы её подняли.
Домкрата на такой вес не было. Мы взяли два бревна из тех, что лежали у стана для мостков, соорудили рычаг, подложили чурбаки и подняли раму на полметра — вшестером, с матюгами, в три захода.
Пашка подкладывал чурбаки. Он лез под поднятую раму, и я его оттуда выдёргивал за шиворот дважды, и на третий раз наорал так, что он побледнел.
— Под грузом не стоять! — заорал я. — Никогда! Понял⁈
— Понял…
— Не понял! — Меня трясло. — Она сорвётся — и всё, тебя нет! Насмерть, слышишь? Насмерть!
Он стоял бледный и кивал.
Мужики молчали.
Я потом сообразил, что орал не на него.
Отца моего придавило вот так же. В феврале семьдесят третьего, в мастерской, домкрат подвёл. Ему было тридцать восемь лет.
Мишка привёз АДД в половине девятого.
Агрегат был в ужасном состоянии: грязный, с разбитым генераторным щитком и с погнутым дышлом. Но дизель у него оказался живой — мы его завели с полчаса провозившись, и он затарахтел, и генератор дал ток.
Электроды нашлись у Дудника в ящике. Четвёрка, ржавая, отсыревшая.
— Прокалить надо.
— Как ты их прокалишь в поле?
— На костре.
Мы разожгли костёр и час сушили электроды, разложив их на листе железа.
Потом варили.
Варил я. Гурова не было — он на ферме, восемь километров, и посылать за ним было поздно.
Варю я средне. Честно говоря, плохо: руки не сварщицкие, всю жизнь учился по необходимости и так и не выучился.
Но раскос — не жесть. Полоса восемь миллиметров, её надо просто хорошо проварить с двух сторон, с разделкой.
Сначала выправили раму.
Цепляли трос за угол, второй конец на трактор, я потихоньку тянул, мужики смотрели и командовали. Три раза перецепляли, потому что уводило не туда. На четвёртый рама встала — не идеально, но в сантиметр уложились.
Потом я разделал излом зубилом. Полчаса стучал, отбивая ржавчину до чистого металла, и к концу не чувствовал левой руки, которая держала зубило.
Потом варил.
При свете фар, до полуночи. Мужики держали и подавали. Маска у нас была одна на всех, и её у моего лица держал Пашка, потому что мне обе руки были нужны.
Первый электрод я запорол — прилип, и его пришлось отдирать. Второй пошёл.
Варить
