Мещеряков — мужик под шестьдесят, молчаливый, из тех, кто на любую новость говорит «ну-ну» и уходит.
— Слышь. — Он потоптался. — Ты когда масло меняешь, ты сколько льёшь?
— В картер? Двенадцать.
— А я четырнадцать лил.
— Так там больше не входит.
— Входит. — Мещеряков посмотрел в сторону. — Если через край.
Мы с ним потом полчаса разбирались с щупом, на котором риска была стёрта, и я эту риску пробил керном заново.
Он ушёл, ничего не сказав.
А вечером я увидел, как он показывает свой щуп Гнидину.
Двенадцатого июня, в субботу, на стан приехал бензовоз.
Приезжал он раз в три дня — ГАЗ на пятьдесят три, с цистерной, и водил его парень лет двадцати пяти по фамилии Шапкин. Шапкин был человек ленивый и незлой. Он подъезжал, раскатывал рукав, наливал в бочки, давал ведомость, в ведомости расписывались, и он уезжал.
В тот день заправляли Гнидина.
Я в это время лежал под своим ДТ с ключом и слушал, а слушать там было нечего: сначала шум насоса, потом разговор.
— Двести, — сказал Шапкин.
— Двести, — согласился Гнидин.
— Распишись.
Я вылез.
Не потому, что что-то заподозрил. Мне просто надоело лежать.
Бак у ДТ-75 стоит наверху, за кабиной, и в него видно. Я залез на гусеницу и заглянул.
— Гнидин.
— А?
— Ты полный был, когда он приехал?
— Пустой.
— Совсем?
— Ну, на донышке.
Я посмотрел ещё раз.
Бак у него на триста пятнадцать. Долили двести — значит, должно быть чуть меньше двух третей. А там было заметно ниже.
— Шапкин.
Шапкин уже сматывал рукав.
— Чего?
— Прогони ещё раз. Мне интересно.
— Чего интересно?
— Сколько ты налил.
Он остановился и стал очень спокойным.
— Двести. В ведомости написано.
— В ведомости написано, — согласился я. — А в баке сколько?
— В баке я не мерил.
— А давай померим.
Мужики стали подтягиваться.
Мерной линейки у нас, конечно, не было. Была деревянная рейка от опалубки, которую я обстругал, вымочил и разметил ещё в мае — я по ней свой расход считал. Разметка была моя, самодельная, но проверенная ведром.
Я эту рейку принёс и опустил Гнидину в бак.
Достал.
Мокрое пятно кончалось на сто семьдесят восьмом делении.
— Сто семьдесят восемь, — прочитал я вслух.
Стало тихо.
— Твоя рейка врёт.
— Может. Давай на твоей цистерне померим, у тебя метршток есть.
Метршток у него был, и таблица на цистерне была, и мерить он отказался.
— Мне ехать надо.
— Так езжай.
Он уехал.
А ведомость Гнидин не подписал — стоял и держал её в руке, как будто она горячая.
К вечеру на стане обсуждали только это.
Разница выходила двадцать два литра с одной заправки. Мишка тут же посчитал вслух и сбился, потом посчитал ещё раз и получил другое, и мужики стали спорить.
— Погоди. Двадцать два — это с одного. А нас тут сколько?
— Двенадцать.
— И через три дня опять.
— Так это ж…
— Так это ж бочка в неделю, — закончил Дудник.
— Больше.
— Сколько?
— Не знаю точно. Считать надо.
И считать я вслух не стал, хотя посчитать мог, потому что дальше начиналось то, чего мужикам знать не надо было раньше времени, а мне надо было подумать.
Двадцать два литра недолива — это, вообще-то, не обязательно воровство. Солярка на жаре расширяется. Утром на нефтебазе Кузьмин принимает холодное, из подземной ёмкости, а к обеду в цистерне на солнце оно уже другое. Не помню коэффициент, что-то около одной сотой доли процента на градус — врать не буду, я его в жизни не помнил и сейчас не помню. Но на двадцать градусов разницы получалось около полутора процентов.
Полтора процента от двухсот — это три литра.
А не двадцать два.
— Петь. — Мишка сидел на корточках у ящика. — Ты чего молчишь?
— Думаю.
— Так а что думать? Он ворует.
— Он развозит.
— Ну.
— Он развозит то, что ему налили. — Я вытер руки. — А сколько ему налили — мы не знаем.
Мишка помолчал, соображая.
— Кузьмин, — выговорил он и оглянулся.
Оглянулись все.
Оглядывались они в чистом поле, где на два километра не было ни одного человека.
— Никто никуда не идёт.
— А чего тогда?
— Меряем.
— В смысле?
— В прямом. Приезжает — меряем. Не сходится — не расписываемся. — Я поставил рейку к столбу. — Пусть сам объясняет, где у него делось.
Гнидин почесал шею.
— А он скажет — рейка твоя левая.
— Пусть привозит свою. — Я пожал плечами. — Мне-то что. Мне лишь бы мерили.
Рейку за неделю сделали ещё три штуки.
Их выстругал Твердохлеб — он вообще всё выстругивал, у него руки без дела не сидели, — а размечали мы вдвоём, ведром на десять литров, и я четыре раза пересчитывал, потому что разметить рейку по мерному ведру не так просто, как кажется: бак у ДТ не цилиндр, он с наклоном.
К семнадцатому июня рейка была на каждом втором тракторе.
Шапкин стал приезжать раньше, по холодку.
А потом он привёз с собой Кузьмина.
Кузьмина я до этого видел раза два, издали.
Он оказался мужик лет пятидесяти, плотный, в чистой рубашке и в кепке, надетой ровно, и разговаривал он приветливо.
— Лыткин? — Он подошёл, протянул руку. — Здорово. Ты, говорят, у нас теперь керосин меряешь.
— Меряю.
— Молодец. — Кузьмин кивнул. — Правильно. Учёт — дело хорошее.
Он стоял и улыбался, и рука у него была сухая и крепкая.
— Ты рейку свою покажи.
Я показал.
Он взял её, повертел, посмотрел разметку на свет и хмыкнул.
— Самодел.
— Самодел.
— А у меня, вон, метршток с клеймом. — Он вернул мне рейку. — Ты какой считаешь правильнее?
— С клеймом.
— Правильно. — Кузьмин был очень доволен. — Так вот и меряй с клеймом. Я Шапкину скажу, он будет при вас показывать. И расписываться будете по нему. Идёт?
— Идёт.
— Ну и всё. — Он развёл руками. — А ты воду мутишь. Пришёл бы ко мне, я б тебе сам всё показал.
— Приду.
— Вот и приходи.
Он ещё постоял, поговорил с мужиками про
