покос, спросил у Мещерякова про сына, посмеялся с Мишкой и уехал.
Мишка проводил машину глазами.
— Нормальный вроде мужик.
— Нормальный.
— А чего тогда?
— Ничего.
Я сел на ящик и закурил.
Спорить он не стал. Он перевёл разговор с того, сколько у нас пропадает, на то, какой линейкой мерить, — а линейка с клеймом у него, и таблица у него, и цистерна тоже у него.
Я в первой жизни таких не встречал, потому что сам был такой лет с сорока.
В понедельник я поехал в контору.
Поехал не к Кузьмину.
Экономистов у нас было двое, сидели они в одном кабинете на втором этаже, и когда я вошёл, второй за столом не было — только Кольцова.
Она подняла голову от бумаг.
— Лыткин.
— Здравствуйте.
— Садитесь.
Я сел. На стуле для посетителей лежала стопка каких-то ведомостей, я её переложил на подоконник.
— Слушаю.
Я положил на стол свою тетрадь.
Тетрадь была та же, что она смотрела в мае, только распухшая: я туда с шестого мая записывал всё — часы, гектары, заправки, доливы, показания по рейке, дату, погоду.
Зина открыла.
И стала читать.
Читала она долго, страниц пять, и лицо у неё при этом не менялось совершенно.
— Это чей почерк? — спросила она, не поднимая глаз.
— Мой.
— А тут другой.
— Это Гнидина. Он теперь тоже пишет.
Она перевернула ещё лист.
— Восемь и три. Восемь и семь. Девять и один. — Она вела пальцем. — Это у вас расход?
— У меня.
— А это чей столбец?
— Это сколько было в баке по рейке после заправки.
Она долистала до конца, закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.
— Вы понимаете, что вы мне сейчас принесли?
— Понимаю.
— Не понимаете. — Зина сняла очки. — Вы мне принесли документ, который я не могу никуда предъявить. Он не заверен, он написан в школьной тетради, и его составил заинтересованный человек.
— Я знаю.
— Так зачем принесли?
— Чтобы вы знали, куда смотреть.
Зина откинулась на стуле.
За окном во дворе конторы кто-то заводил мотоцикл, заводил долго и безуспешно, и мы оба некоторое время слушали, как он не заводится.
— Лыткин. — Она положила очки на стол. — Меня зовут Зинаида Петровна.
— Пётр Сергеевич.
Она посмотрела на меня.
— Двадцать два года, — напомнила она.
— Двадцать два.
— Хорошо. — Зина потёрла переносицу. — Хорошо, Пётр Сергеевич. Тогда я вам тоже кое-что покажу, а вы мне скажете, что вы об этом думаете.
Она встала, открыла шкаф и достала папку.
— Это годовой отчёт за восемьдесят первый. Не читайте, там сто листов. Я вам одну цифру назову.
Она нашла страницу.
— Реализовано продукции на четыреста двенадцать тысяч.
— Слышал.
— Слышали. — Она перелистнула. — А теперь вторая: фонд материального поощрения — восемнадцать тысяч двести.
— Тоже слышал.
— А третью не слышали. — Зина закрыла папку. — Нам эти восемнадцать тысяч не жалко было. Нам их было некуда положить.
Я не понял и сказал, что не понял.
— Фонды, — объяснила Зина. — Деньги в колхозе лежат не в кошельке, они лежат по фондам. Фонд оплаты труда — один. Фонд материального поощрения — второй. Фонд укрепления и расширения хозяйства — третий, и он самый большой, и из него нельзя платить людям. Из него можно строить коровник.
— А коровник не строится.
— А коровник не строится, потому что нет проекта. Проект делает район. Район делает проект три года. — Она сложила руки. — Деньги при этом лежат. Они есть. Их видно в балансе, они каждый год переходят.
Она наклонилась вперёд.
— Ты думаешь, у нас денег нет? — Она перешла на «ты» и, кажется, этого не заметила. — Деньги есть. У колхоза их нет.
Мотоцикл во дворе наконец завёлся.
— А солярка? — спросил я.
— А солярка — это не деньги. — Зина села обратно. — Солярка — это лимит. Нам его дают в тоннах на год. И если у нас в конце года остаток меньше, чем должен быть, нам на следующий год дадут меньше.
— То есть если Кузьмин продаёт налево…
— То я в декабре пишу, что мы всё сожгли. — Она смотрела мне прямо в лицо. — И на следующий год мне дают столько же. И все довольны, кроме тех, кто в мае стоит без топлива.
Я посидел.
— А если не написать?
— Тогда придёт комиссия и найдёт недостачу. — Зина пожала плечом. — И виноват будет главный экономист, который её не заметил.
Она пододвинула мне тетрадь обратно.
— Мерьте, — сказала она. — Мерьте и пишите. Только не в тетрадь. Заведите нормальный журнал, прошнуруйте, я вам его завизирую и поставлю номер. Тогда это будет документ.
Я взял тетрадь.
— Зинаида Петровна.
— Что?
— А почему вы это делаете?
Она посмотрела на меня так, будто я спросил, почему она дышит.
— Потому что я его буду сводить. — Зина надела очки. — Годовой отчёт. В феврале. И мне надоело сводить враньё.
Я вышел на крыльцо конторы и постоял.
Эту женщину я в первой жизни не помню совсем. Ни лица, ни фамилии. Я прожил тут до девяносто первого, ходил в эту контору сотню раз — и не помню.
Про Кольцову я в тот же вечер услышал в курилке у мастерской.
Курилка у нас была под навесом, на двух чурбаках, и там всегда сидели трое-четверо, и там пересказывалось всё село.
— Ты к Кольцовой ходил? — обрадовался Мишка. — О-о.
— Чего «о-о»?
— Ничего. — Мишка сиял. — Ты про Валерку слыхал?
— Не слыхал.
И тут они начали.
Рассказывали хором, перебивая, поправляя друг друга и путаясь в годах.
Валерка Кольцов — бывший её муж — работал шофёром в райцентре, а родом был из Сосновки, это через два села. Развелись они то ли в семьдесят восьмом, то ли в семьдесят девятом. И с тех пор Валерка приезжал.
Приезжал он всегда одинаково: сначала выпивал по дороге для смелости, потом становился под окнами и произносил речь. Речь была длинная, про то, что она его не ценила и что он для неё всё, а она для него ничего. Один раз он в
