class="p1">Я его в этой толпе видел последний раз издали: он шёл в середине, разговаривал с Мещеряковым и махал рукой.
Домой я пришёл в десятом часу и лёг сразу.
Я вымотался за неделю так, как за сев не выматывался: сев — это сидеть и рулить, а неделя косьбы — это спина, плечи и ладони, и молодое тело тут помогает мало.
Спал я мёртво.
Проснулся оттого, что мать трясла меня за плечо.
Было светло — часов шесть, наверное. Она стояла надо мной в платке, одетая, как на улицу, и лицо у неё было такое, что я сел прежде, чем проснулся.
— Что?
— Вставай.
— Мам, что?
— Тюрин Верку убил, — сказала мать. — Ночью.
У дома на углу стояло человек сорок.
Стояли не вплотную, а полукругом, метрах в пятнадцати, — так стоят, когда очень хочется подойти и нельзя. Калитка была открыта. Во дворе ходили двое в форме, и у забора стоял милицейский УАЗ с районными номерами и наш участковый Пахомов, приехавший на мотоцикле.
Никто не кричал.
Вот это было самое странное — что не кричали. Все стояли и переговаривались вполголоса, и от этого негромкого общего гула было хуже, чем от крика.
Кто-то плакал в стороне, у соседнего забора: там сидели три бабы, и одна выла в голос, а две держали её за плечи. Кто она была, я не понял и до сих пор не знаю. Не сестра — сестры у Веры не было.
Гошка сидел в машине.
Его было видно через стекло — он сидел сзади, ссутулившись, и смотрел вниз, и время от времени поднимал руку и тёр лицо.
Пахомов писал, поставив планшет на колено. К нему по одному подходили из толпы, он спрашивал, они отвечали, он писал.
Я стоял и слушал, что говорят вокруг.
— … с вечера уже был.
— Так он вчера получку получил.
— Ну.
— И она с ним ещё пошла разговаривать, дура. Тут молчать надо, а она разговаривать.
— Кто б молчал.
— А я вот молчала бы!
— Ты бы молчала.
Разговоры расходились в две стороны, и это было слышно очень отчётливо.
Одни говорили: доигралась, сколько раз ей говорили, надо было уходить, а она сидела.
Другие говорили: а куда ей было уходить.
Третьи не говорили ничего.
Детей вывели минут через двадцать.
Их вывела соседка — вывела через задний двор, чтобы не мимо крыльца, и повела огородами. Мальчик шёл сам, лет девяти, в майке и трусах, и нёс в руках свои сандалии, почему-то не надев их. Девочку соседка несла на руках.
Девочка не плакала. Она держалась за шею соседки обеими руками и смотрела назад, на дом, через её плечо.
— Оля, не смотри, — сказала соседка. — Оленька. Не смотри туда.
Оля.
Значит, Оля.
Я стоял в этой толпе и вспоминал.
Оно пошло не сразу: сначала было пусто, потом стало нехорошо, а потом полезло — было это, было ровно это, летом, в один из тех годов, и говорили об этом всё лето, и Гошке дали то ли восемь, то ли десять. Сколько — не помню. В каком году — не помню. Что стало с детьми — не помню.
В начале мая я стоял ночью у этого забора и слушал, как он её бьёт, и ушёл, потому что мне было к семи на работу.
А потом отбил ему косу, и он мне сказал: она сама идёт.
Больше я в тот день об этом не думал.
На луг я вернулся к десяти.
Народу вышло меньше половины, и косили в тот день плохо. Гнидин прошёл два прокоса и уехал в мастерскую, хотя в мастерской ему делать было нечего. Бабы гребли молча.
Мишка появился к обеду, помятый, и часа полтора держался, а потом не выдержал.
— Не, мужики, а вот у меня случай был, — начал он. — В восьмидесятом. Иду я, значит, за Кривым логом, и выходит на меня медведь…
Никто не засмеялся.
Мишка договорил про медведя до половины, посмотрел на всех и замолчал сам.
Потом сел и стал ковырять землю прутиком.
Косили до восьми.
К вечеру поставили пятый стог — Семёныч опять залез наверх и опять ничего не говорил, только показывал черенком, и мы подавали, и в этом было единственное за день, что не требовало никаких слов.
Дома мать собирала на стол и уронила крышку от кастрюли.
Крышка загремела по полу, покатилась и легла у порога, и мать её подняла, обтёрла фартуком и поставила на место, и села.
— Петя.
— Что.
— Я знала.
Она сидела прямо, положив руки на колени.
— Что знала?
— Что он её бьёт. — Мать смотрела в стол. — Я это восемь лет знала. Мы все знали. У нас все всё знают.
Я молчал.
— Она мне в прошлом году на ферме показывала. Руку. Вот тут, выше локтя.
Она показала на себе, где.
— И что?
— Ничего. — Мать поправила клеёнку. — Я ей сказала: Вер, ты рукав-то опусти.
Она замолчала надолго.
Я сидел напротив и не мог придумать ни одного слова, потому что все слова, которые приходили, были для другого случая.
— Мам.
— Не надо, — сказала мать. — Ничего не говори.
Она встала и стала мыть уже вымытую посуду, стоя ко мне спиной, и мыла её долго.
— Дети у Клавдии ночуют, — сказала она в раковину. — Пока.
— А дальше?
— А дальше брат приедет. Из Абакана. — Мать закрыла воду. — Пахомов уже телеграмму дал.
— Он их заберёт?
— А кто их ещё заберёт.
Она вытерла руки.
— У него своих пятеро. — Мать повесила полотенце. — Он их заберёт, и они там будут шестой и седьмой, и им там будет плохо. И это лучшее, что с ними может быть.
Ночью я вышел во двор.
Небо стояло светлое — конец июня, темнеет часа на три, и то не по-настоящему. За огородами кто-то шёл и негромко разговаривал, потом хлопнула калитка, и стало тихо.
Пахло сеном.
Оно пахло со всего села сразу: на каждом дворе стояли зароды, и от них шёл этот тяжёлый сладкий дух, который в июне держится сутками и не выветривается.
Я стоял и курил, и думал совершенно не о том.
Я думал, что завтра надо перегнать волокушу на дальний участок и
