class="p1">А потом, к концу второго дня, он вдруг вытер руки и сказал:
— Держи.
И дал ему молоток.
Пятнадцатого июля была получка.
Я к этому дню готовился, честно говоря, как к аварии, — потому что у нас в мастерской работало четверо, на которых получка действовала как удар в лоб.
Гуров получил, расписался и ушёл домой сразу. Ушёл при мне, я смотрел. И назавтра пришёл в восемь.
А Мишка пошёл со всеми.
Он пошёл со всеми в магазин, взял бутылку, дошёл с компанией до колодца и вернулся.
Я его увидел в мастерской около семи вечера. Он сидел на корточках перед разложенным на брезенте вариатором и что-то в нём высматривал.
— Ты чего тут?
Мишка обернулся.
— Да я это… — Он показал на вариатор. — Я его разобрал сегодня.
— Ну?
— Ну и завтра ж кто-нибудь придёт и соберёт.
— И что?
— Так неправильно соберёт, — сказал Мишка с досадой. — Там шайба хитрая, её надо вот так, а её вот так поставят.
Я постоял.
— А бутылка?
— А бутылка вон.
Она стояла у стены, нераспечатанная.
— Ты глянь, — сказал Мишка сам себе, — а я и не выпил.
Я ничего ему не ответил и пошёл к своему комбайну.
Письмо от Людки пришло девятнадцатого июля.
Оно шло, судя по штемпелю, одиннадцать дней, из чего следовало, что почта у нас работает как ей заблагорассудится.
Письмо было на двух листах из тетради в клетку.
Она писала, что общежитие ничего, только окна на север, что девчонки в комнате хорошие, кроме одной, что по товароведению у неё пятёрка, а по бухучёту тройка, потому что «я эти проводки видеть не могу». Что в столовой дают котлеты, которые она называла «непонятно из чего», но ела.
Про меня в письме было три строчки.
Три строчки в самом конце, после «ну вот и всё», написанные другим нажимом, — она их, по всему видно, писала отдельно и не сразу.
Я их перечитал раз восемь.
Потом сложил письмо, убрал в нагрудный карман и пошёл в мастерскую, потому что у меня стоял комбайн с неснятым шкивом, а до августа оставалось двенадцать дней.
Глава 17
Второго августа мы начали.
Начали с ячменя на ближних полях — он поспел раньше пшеницы, — и первый день ушёл на то, чтобы понять, сколько всего мы за июль не доделали.
Из четырнадцати комбайнов вышло одиннадцать.
Это, по нашим меркам, было чудо. В сводке весной стояло сорок процентов, по факту в июне было два комбайна, и то, что первого августа их оказалось одиннадцать, означало, что мастерская месяц работала как надо.
Три остались стоять. Один — тот самый собранный из трёх СК-4, у него потекла гидравлика в первый же выезд. Два других не завелись бы и в мае.
Я в поле не сел.
Меня посадили на летучку.
Летучка — это громко сказано: ГАЗ-51 с будкой, который до этого возил на ферму комбикорм, отмытый Пашкой за два дня до состояния, в котором его можно было терпеть. В будку я сложил всё, что успел выпросить, выменять и стащить за июль: ремни, цепи, сегменты, пальцы, подшипники, шланги, сварочный агрегат, баллоны, ящик метизов и вторую наковальню, маленькую, которую Гуров отдал со скрипом.
Водителем ко мне посадили Пашку.
Прав у него, разумеется, не было. Ему было пятнадцать. Ездил он по полевым дорогам не быстрее двадцати, и первые три дня я сидел рядом и держался за скобу, а потом перестал.
Про то, что он ездит, знали все и молчали все, потому что в уборку в колхозе молчат про многое.
Уборка — это когда время идёт быстрее, чем ты.
С пяти утра до темноты, потом ночью на току, потом четыре часа сна, и опять. К пятому августа я перестал понимать, какой день недели, и понимал только, сколько намолочено и где что стоит.
Я тогда впервые за две жизни увидел это со стороны — всё хозяйство сразу, как схему.
Комбайн намолачивает бункер за сорок минут. Бункер — это две с половиной тонны. Если машины нет, комбайн стоит. Если комбайн стоит, он не молотит. Если он не молотит, а погода портится, зерно сыплется на землю и его уже не поднять.
Значит, вся уборка — это не комбайны. Это машины под комбайнами.
А ещё я всё время смотрел на запад.
Про то лето я помнил одно: убирали его плохо. Ни цифры, ни причины — оно просто лежало у меня в памяти как неудачное. И я торопил, и лез не в своё дело, потому что не знал, сколько у меня дней.
А машин у нас было девятнадцать, и из них половину съедала весовая.
Ток у нас стоял на выезде из села, на бугре: асфальтированная площадка гектара на полтора, ворохоочистители, сушилка, весовая будка и вечная гора зерна, которую бабы лопатами перекидывали с места на место.
Весовая была одна.
И на ней каждую машину взвешивали дважды: сначала гружёную, потом, после разгрузки, порожнюю. Разница — зерно.
К седьмому августа на бугре стояла очередь в одиннадцать машин.
Я приехал на ток около трёх, застал эту очередь и полчаса просто смотрел, как оно устроено.
Машина въезжает на весы. Весовщица записывает. Машина съезжает, идёт на разгрузку, разгружается, возвращается, снова въезжает, весовщица снова записывает. Всё это — семь-восемь минут на машину. Одиннадцать машин — полтора часа. И в это время на полях стоят комбайны с полными бункерами.
— Клавдия Петровна.
Весовщицу звали Клавдия, вторая Клавдия в моей жизни, и она была злая как собака от жары и от очереди.
— Чего?
— А зачем вы порожняк каждый раз взвешиваете?
Она посмотрела на меня как на слабоумного.
— Так тару ж надо.
— Тара у машины меняется?
— Чего?
— Ну вот ГАЗ пятьдесят три, Журавлёва. У него тара сегодня утром какая была?
Она полезла в ведомость.
— Три тыщи двести десять.
— А в обед?
Пошуршала.
— Три тыщи двести десять.
— А в прошлый раз?
Она долго молчала, глядя в свои столбцы.
— Так а если он с водой поедет? — сказала она наконец. — Или доски положит.
— А он положит?
— Да кто ж его знает.
Я это дело обдумал вечером и утром пошёл в контору.
Не к Тимофееву.
Зина выслушала, не перебивая, и
