минуты две молчала.
— Вы предлагаете взвешивать тару раз в смену.
— Раз в смену. С утра, всех, разом. Записать и повесить на стенку. Дальше только гружёные.
— А если водитель что-то положит в кузов?
— А если водитель захочет украсть зерно, он его украдёт не через тару. — Я пожал плечами. — Он его высыплет по дороге и не поедет на весы вообще.
Зина побарабанила карандашом.
— Это не по инструкции.
— Знаю.
— Инструкция требует взвешивания брутто и тары по каждой ездке.
— Знаю.
— И если приедет ревизия… — Она замолчала. — Хотя ревизия приедет в феврале.
Она встала и подошла к окну.
За окном на бугре, отсюда прекрасно видном, стояла очередь.
— Сколько это даст? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я вчера посчитал. Пять минут с машины. При девятнадцати машинах и восьми ездках — часов двенадцать в сутки чистого времени.
— Двенадцать часов, — повторила Зина.
— Примерно. Может, десять.
Она вернулась к столу, взяла лист и стала писать.
— Я напишу распоряжение. — Зина не подняла головы. — За своей подписью. Если что — это моя ответственность, а не ваша, и я вас прошу это запомнить.
— Зинаида Петровна…
— Я вас прошу это запомнить, — повторила она, не поднимая головы.
Скандал случился в тот же день на току.
Устроил его не Тимофеев и не Лобанов.
Устроил его старший из шоферов, мужик по фамилии Прохоров, лет пятидесяти, который возил зерно двадцать лет и очень не любил, когда что-то меняется.
— Это как это — не взвешивать? — Он стоял у будки и кричал так, что слышно было на весь бугор. — А если у меня недостача⁈
— Не будет недостачи.
— А если будет⁈
— С кого спросят? С меня спросят! Я расписался за брутто, я расписался за тару, я чистый. А теперь как? Теперь я расписался за брутто, а тара где-то на стенке висит?
Вокруг собралось человек пятнадцать.
Хуже всего было то, что он был не то чтобы неправ. Он двадцать лет прикрывался этой двойной записью, и она его действительно прикрывала, и предлагать человеку отказаться от того, что его прикрывает, — дело неблагодарное.
Я стал объяснять и понял на второй фразе, что объясняю плохо.
И тут из кабины ГАЗ-53 вылез Витька.
Он подошёл, встал рядом со мной — не передо мной и не за мной, а рядом, — и обратился не ко мне, а к Прохорову.
— Митрофаныч.
— Чего тебе.
— Ты сегодня сколько ездок сделал?
— Четыре.
— А я шесть.
Прохоров запнулся.
— И у меня, — сказал Витька, — на дальнем поле Дудник стоит с полным бункером сорок минут. Сорок минут, Митрофаныч. Он мне это в лицо сказал. Ты хочешь, чтоб я ему завтра опять в лицо смотрел?
— Так я-то при чём?
— При том, что мы с тобой в очереди на весах стоим по часу.
Прохоров засопел.
— Ну а если недостача?
— А если недостача, — Витька сплюнул, — то я первый пойду и скажу, что я за это был. Устроит?
Тишина.
— Ну и я скажу, — сказал кто-то из шоферов.
— И я.
Прохоров постоял, махнул рукой и пошёл к машине, и на этом всё кончилось.
Очередь к вечеру сократилась до четырёх машин.
Витька подошёл ко мне уже в темноте, у весовой, когда я записывал последние ездки.
Он закурил и некоторое время стоял молча.
— Слышь, Лыткин.
— М.
— Ты завтра куда с утра?
— На третье поле. Там у Дудника подборщик сыпется.
— Возьми меня.
Я обернулся.
— Зачем?
— Посмотреть. — Витька смотрел в сторону, на огни сушилки. — Я в железе не понимаю ничего. Я двадцать четыре года и не понимаю ничего. Меня в армии на баранку посадили, и всё.
— Так что смотреть-то?
— Как ты чинишь.
Я подумал, что можно было бы сказать что-нибудь про то, что ему это ни к чему, и что он шофёр, а не слесарь.
— Приезжай к шести, — сказал я.
Он кивнул.
Постоял ещё.
И вот тут я понял, что он хочет сказать что-то ещё, и что это что-то — не про подборщик.
Он потоптался, затянулся два раза подряд и затоптал папиросу.
— Ладно. Поеду.
Про Тоньку он не сказал ни слова.
И я не сказал.
Мы оба сделали вид, что не заметили, и разошлись.
Девятого августа на ток приехал комсорг.
Комсорга у нас звали Гена Пыжов, ему было двадцать шесть, он работал в конторе по снабжению и по совместительству отвечал за молодёжь, стенгазету и всё, что называлось словом «работа».
Гена приехал на велосипеде, с портфелем.
— Пётр! — Он поставил велосипед и сразу открыл портфель. — Пётр, у меня к тебе дело государственной важности.
— Слушаю.
— Мы создаём молодёжный уборочно-транспортный комплекс.
Я вытер руки.
— Кто «мы»?
— Мы. Колхоз. — Гена достал бумагу. — Смотри: по району идёт движение. Везде создают. У нас нет. А у нас, между прочим, есть все основания, потому что у нас средний возраст на вывозке двадцать девять лет.
— И что надо делать?
— Ничего! — обрадовался Гена. — В том-то и суть, что ничего. Вы уже всё делаете. Надо просто оформить.
Оформить оказалось не «просто».
Оформить означало: список из четырнадцати фамилий, социалистические обязательства в трёх экземплярах, название комплекса, выборы командира комплекса, комсомольское собрание для утверждения обязательств и стенгазета.
Название придумывали двадцать минут.
Гена предлагал «Урожай». Мишка предлагал «Заря коммунизма», причём предлагал совершенно серьёзно, и Гена его отверг, потому что «Заря» — это и так название колхоза, получалось «Заря колхоза „Заря“».
Остановились на «Урожае».
Командиром комплекса выбрали меня, единогласно, при одном воздержавшемся — воздержался я.
— Ты пойми, — объяснял Гена, складывая бумаги, — это ж не просто так. Это в район уходит. Это сводка по молодёжи. Меня за это спрашивают.
— Ген.
— А?
— А зерно от этого быстрее поедет?
Гена посмотрел на меня, и в глазах у него было что-то почти человеческое.
— Нет. — Гена сложил бумагу. — Не поедет.
— Ну и всё.
— Так а что делать-то? — Гена развёл руками. — Меня ж спросят.
Фотограф из района приехал в четверг.
Он приехал с Геной, на редакционном мотоцикле,
